В бывшем королевском саду, в глубине одичавшего сада, во тьме, содрогающейся от рева цикад, неподалеку от пустой бамбуковой клетки, так и не узнавшей сирен, Садал попадал в сизые кусты шуфы. Колючки, острые и кривые, рвали одежду, царапали кожу, – Садал не замечал боли. Не имеет значения. С медлительным упорством он преодолевал ядовитые завалы взорванных бетонных руин, находил проходы между противотанковыми ежами, затянутыми железной колючкой и колючей проволокой, пока наконец не добирался до большой вышибленной взрывом двери.
Садал не боялся тьмы.
Садал радовался плотным объятиям тьмы.
Ведь не будь этой тьмы, он, Садал, мог в любой момент столкнуться на подходе к бывшему королевскому саду с назойливым комиссаром Донгом из королевской полиции, или с разносчиком фруктов по имени Тхо, работавшим в лавочке напротив оживленных торговых рядов «Хай Хау», или с улыбчивой и развязной танцовщицей Ру, часто выступавшей в ресторанах Верхнего квартала. Не будь этой тьмы, его, Садала, могли в любой момент окликнуть с балконов многочисленные соседи по дому, его мог завлечь в «Звездный блеск» неутомимый на приключения майор королевских стрелков Тхай. Пробираясь по мертвым улочкам пустого, как кладбище, города, Садал все время чувствовал на себе миллионы знакомых взглядов, его окликали комиссар Донг и танцовщица Ру, его пытался остановить неутомимый на приключения майор королевских стрелков Тхай. Но Садал старался никого не слышать, он старался никому не отвечать. Он знал, что если он кому-то ответит, то все пропадет – и пустой город, и запах дыма и гари, и глухие закоулки бывшего королевского сада. Пропадут даже черные солдаты. А этого нельзя допустить. Ведь тогда он, Садал, не услышит Голос.
Он не знал, почему это так, он не знал, как, собственно, связаны Голос и мертвый город и связаны ли они, но ему так казалось.
Садал жадно хотел, чтобы Хиттон всегда оставался мертвым и пустым, чтобы никто никогда не появлялся на мертвых пустых улицах Хиттона – ни комиссар, ни танцовщица, ни разносчик фруктов, ни майор королевских стрелков. Ведь если город будет мертв и пуст, ему, Садалу, никто никогда не будет мешать слушать Голос!
Кай!
Садал радовался тьме, битому стеклу, острым колючкам, испуганному шипению змей, чудовищному, громоподобно, реву цикад. Задыхаясь, он полз в кромешной вонючей тьме, попадал пальцами в какую-то мерзкую слизь, царапал руки и плечи, терялся в спертых затхлых пространствах, пока наконец не чувствовал перед собой невидимый проем вырванной взрывом двери, пока наконец не находил на ощупь телефонную трубку, нелепо висящую на невидимой в темноте стене.
Провод был короткий. Почти всегда Садал говорил сильно согнувшись. Скоро начинала ныть спина, но Садал не замечал боли.
Не имеет значения.
Садал привык к боли, она казалась ему такой же естественной, как выжженные коробки домов, как ржавая колючка на улице, как чудовищный громоподобный рев цикад, как, наконец, этот телефон, почему-то уцелевший в мертвом аду Хиттона. Его не разбили прикладом, его не расстреляли из автомата, его не раздавило пластами падающей сверху штукатурки, его почему-то не отключили от единственной еще действующей в Сауми телефонной линии военная Ставка – Биологический центр.
В ночи, в одиночестве, раздавленный громоподобным ревом цикад, прижавшись спиной к влажной каменной стене, Садал терпеливо вспоминал ускользающие из сознания чрезвычайно важные, чрезвычайно нужные ему слова.
Узкая, черная, сырая дорога, истоптанная, истерзанная десятками тысяч босых ног… Окрики черных солдат, молчаливая колонна полуголых людей, послушно повторяющая все повороты дороги… Обочины, заваленные мертвыми телами, сладкий запах тления… Безостановочное страшное шлепанье десятков тысяч босых ног… Чудовищное, никогда не смолкающее шлепанье…
Было ли все это на самом деле?
Видел ли он, Садал, это?
Тихие тростники, от которых даже в самый безветренный день по поверхности воды бежит легкая рябь… Пески, отмели, медленное течение… Нежные бабочки самых невероятных форм и расцветок… И гигантское дерево, вознесшееся над низкими песками цвета разваренного белого риса…
Будет ли все это на самом деле?
Увидит ли он, Садал, это?
Кай.
Главное, расти, никого не задевая. Главное, давать обширную и густую тень. Доктор Сайх учит: счастье в единении. Доктор Сайх учит: единение – это Новый путь. Садал хотел стоять над невероятными глубинами Нового пути, над глубинами Большой реки и медленно отражаться в ее медлительных заводях.
Идущий по берегу будет издалека видеть крону.