Все предсказано.
Все предопределено.
Старинные книги, когда-то хранившиеся в монастырях, правы: мир рухнул. Ядовитые змеи и желтые пауки заняли людские жилища. Все тропинки затянуты хищными лианами и орхидеями. Неизвестные чудища загадочно и страшно шуршат на темных чердаках и в сырых подвалах.
В сумеречном сознании Садала все мешалось.
Бесконечная сырая дорога, истоптанная десятками тысяч босых ног… Бесконечная человеческая колонна, повторяющая все повороты дороги… Трупы на обочинах… Бесконечные, черные, распухшие на солнце трупы…
Умирающий в Кае – вечен.
Садал не помнил того часа, когда он впервые поделил весь мир на Кая и на всех остальных.
Просто мир однажды сломался.
По улицам Хиттона поползли броневики, изрыгая дым и рев, понесло смрадом и гарью, испуганно закричали люди, в подъездах затрещали автоматные очереди, а черные солдаты, затопив все проходы, истошными воплями начали сгонять жильцов в толпы.
Садал радовался: хито выселяют из города.
Доктор Сайх учит: хито – это враги. Доктор Сайх учит: хито – это извечные враги. Доктор Сайх учит: хито предали революцию, хито следует наказать. Хито предали другого, хито следует уничтожить.
А однажды смолкли и крики, и выстрелы.
А однажды на Хиттон опустилась мертвая тишина, пустые улицы начали зарастать сорняками.
Доктор Сайх учит: великому покою предшествуют великие потрясения. Доктор Сайх учит: чем глубже потрясение, тем глубже покой.
Пусть Хиттон навсегда останется мертвым!
Пусть Хиттон навсегда остается бесплодным, воды его пусты, а небо лишено птиц!
Пусть погаснет последний фонарь, пусть Хиттон не пахнет дымом!
Тогда человек-дерево будет стоять над отмелью Большой реки. Гигантская тень упадет на белые, как разваренный рис, берега. В тени гигантской прохладной тени ты отдохнешь, Кай.
2
Он давно перестал различать видения и явь. Он давно не искал разницы между видениями и явью. Ночные звонки? Телефонная трубка, сохранившаяся в бывшем королевском саду? Пустой мертвый Хиттон? Миллионы голосов, окликающие его с пустых балконов?..
Тавель и Садал брели по мостовой, изрытой воронками, они поднимались по бесконечным выщербленным лестницам, спускались в темные винные подвалы, где в зловещей тьме копошились клубки крыс.
Тавель шумно дышал.
Слушая его шумное дыхание, Садал вдруг забывал, что он человек-дерево. Он вдруг видел Хиттон – город крыс. Черные солдаты армейских патрулей, увидев темные, бредущие по мостовой силуэты, бесшумно ныряли в кусты, терпеливо выжидая, когда Тавель Улам и его вещь – человек-дерево Садал – пройдут мимо. Солдаты ждали терпеливо, хотя видели, что их котелки, подвешенные над костром, выкипают, плюются крутой белой водой.
Садал знал: черные солдаты всегда рядом, он знал, что они терпеливо ждут, когда они с Тавелем пройдут мимо. Вот тогда черным солдатам можно будет вернуться к костру, не забыв предупредить соседние посты о возможном появлении Тавеля Улама, – ведь их главным делом было уберечь Тавеля от случайных хито, иногда проникающих в город.
Время текло как всегда. Сегодняшний день ничем не отличался от вчерашнего дня, как ничем не отличается от вчерашнего сегодняшний рев цикад. Время медленно утекало неизвестно куда. И прячась в кустах, оберегаясь от сизых колючек шуфы, черные солдаты с тоской вглядывались в огонь очередной лавки, запаленной Тавелем.
Пусть жжет.
Этот город всегда был гробницей.
Пусть Тавель Улам уничтожает гробницу, распугивая случайных хито. Доктор Сайх учит: хито – враги. Доктор Сайх учит: хито – извечные враги. Доктор Сайх учит: хито предали революцию, хито следует наказать. Хито предали другого, хито следует уничтожить. Доктор Сайх учит: неволя человека начинается с обретения первой вещи. Но Тавель Улам никогда ничего не приобретал, он занимался только уничтожением.
Мерзкая жидкость обожгла горло Садала.
Пошатываясь, сплевывая тягучую слюну, он медленно брел вслед за Тавелем.
Труп облака.
Утро только угадывалось, но серая ящерица тау, укус которой смертелен, уже сидела на капоте подорванного грузовика и широко раздувала желтое горло.
По изрытой воронками мостовой, приминая босыми ногами колючую жесткую траву, низко опустив голову, навстречу Тавелю и Садалу брел хито – невероятно тощий старик в мятой грязной рубашке, в таких же неимоверно мятых грязных штанах, человек, все еще, наверное, вырывающийся из неволи вещей и не умеющий это сделать, – один из тех немногих, кто, проникая в город, месяцами прятался в темных подвалах и чердаках, пытаясь понять, что же произошло с миром?