В чем разгадка этих невеселых наблюдений? Некоторые исследователи считают, что в отрезанной и вновь пришитой ткани процессы деления клеток не регулируются организмом, так как нарушены все нервные и гормональные связи, поэтому такой автономный клеточный рост может искривиться в опухолевом направлении. Но это объясняет до некоторой степени лишь механизм появления опухолевых клеток в самом трансплантате. А если опухоли растут в отдаленных от места пересадки участках тела? Видимо, сам трансплантат, как источник антигенной стимуляции в организме, также может быть подозреваем в роли побудителя опухолевой болезни. Вещества, поступающие из него, усиливают клеточное размножение и в иных тканях. Очевидно, что решающим фактором роста опухолей при пересадках органов и тканей все же является лекарственное подавление иммунитета, но нельзя сбрасывать со счетов и близость иммунодепрессорных препаратов к химическим канцерогенам, и действие хронической антигенной нагрузки на организм, и неясное пока значение реакции отторжения. Известно также, что 90% больных после пересадки почки оказываются инфицированными вирусом герпеса (эти вирусы относят к категории онкогенных), поэтому ко всему присоединяется еще и инфекционный фактор.
Значит ли все сказанное, что программа трансплантации органов зашла в тупик, из которого нет реального выхода? Нисколько! Конечно, опухоли после пересадки органов появляются чаще, чем у людей, не перенесших подобных операций. Но какие цифры мы сравниваем: 0,4% среди ранее не болевших людей и 1-2% среди реципиентов с донорским сердцем или почкой. Медики имеют право быть обеспокоенными, ведь пересадки органов в первую очередь готовились способствовать лечению именно онкологических больных, и вдруг онкологические проблемы стали на пути дальнейшего развития восстановительных операций. Но этот парадокс не имеет никакого драматического оттенка. На пересадку органов хирурги идут тогда, когда других путей для спасения больного человека уже нет, когда все иные возможности медицины исчерпаны. Во всех случаях пересадка почки, сердца, печени — это единственный шанс продлить жизнь погибающего человека. А потому — это всегда гуманный акт и даже медицинское подвижничество. И если мы сегодня знаем людей, проживших с донорским сердцем более 11 лет, с единственной донорской почкой — свыше 19 лет, с печенью другого человека — свыше 9 лет, то это великая дерзость воображения, ставшая поразительной реальностью.
Взлёты и падения — неотъемлемое качество каждой науки. Но "для того, кто привык к крушению гипотез, кто научился находить им замену в виде новых, более убедительных обобщений, даже провалившаяся теория — на серый пепел дискредитированного настоящего, а предвестник нового и более оптимистичного будущего". Так говорил в своих размышлениях об истории науки американский писатель-фантаст Айзек Азимов.
Конечно, сокращение числа операций по пересадке сердца в клинике было оправдано удручающе медленным увеличением сроков жизни оперированных пациентов. Андриан Канторович, сделавший вторую в мире пересадку сердца через 4 дня после пересадки Барнарда, отказался от таких операций после третьей же попытки. Тогда он говорил журналистам: "Я прежде всего хирург. Хирургия — это то, что я хорошо знаю. Однако при пересадке сердца возникают проблемы другого рода, проблемы совместимости тканей. Ни я, ни мои помощники так и не смогли разрешить их". Другие были упорнее. Кристиан Барнард не раз сообщал в печати, что оставляет медицинскую практику ради организаторской и писательской деятельности, но через некоторое время, продумав новую схему пересадки сердца, вновь брался за скальпель.
Хирургические задачи способствовали рождению трансплантационной иммунологии, успехи иммунологии помогли хирургии получить первые ободряющие результаты. Теперь новые иммунологические поиски — главная, если не единственная, надежда научной хирургии, переживающей вынужденную остановку в своем нелегком пути.
Умеет ли иммунитет молчать?
... Ибо людям, желающим идти правильным путем, важно также знать и об уклонении.
Вернет "придумал" толерантность, Медавар ее доказал. Судьба потомства одной мыши ...оценена Нобелевской премией. Чему учатся клоны — "родители" лимфоцитов — реагировать на пришельцев или терпеть своих? Молчит ли иммунитет при толерантности, или мы пока не понимаем ее иммунологического языка?
В предыдущей главе было сказано о неожиданном противоречии, которое возникло сейчас в трансплантационной иммунологии: мы понимаем, почему чужеродный трансплантат отторгается, и не понимаем, почему приживается.