Денис, щурясь от неожиданного дневного света, поправил воротник куртки и выдохнул:
— Всё-таки странное чувство возвращаться в школу уже не учеником, а следователем.
Дмитрий, молча, кивнул. Он медленно шёл, глядя на треснувший асфальт под ногами, где когда-то играл с друзьями в «квадраты», а сейчас возвращался сюда искать причины чужой смерти. Внутри что-то неприятно сжималось — словно воспоминания мешались с реальностью, оставляя горький осадок.
— Думаешь, это всё случайность? — спросил Денис, бросив взгляд на напарника.
— Не похоже, — покачал головой Дима, — слишком много странностей в простом деле. Слишком чисто всё оформлено, будто кто-то подчищал за собой.
Он замолчал, сжав губы в тонкую линию.
Они шли мимо старого школьного двора, где проржавевшие качели еле покачивались от ветра. Пахло влажным асфальтом и школьной столовой, где, по всей видимости, готовили обед.
— Ладно, — тихо сказал Денис, нажимая на ключ-брелок. Где-то впереди моргнули огни их машины. — Поехали. Дел ещё много.
Дмитрий, молча, кивнул и прибавил шаг.
Они сели в машину. Денис завёл двигатель, и старенький внедорожник тихо заурчал, как будто тоже чувствовал напряжение этого утра. На улицах было пасмурно, воздух стелился низко, давил на грудь. Дима пристегнулся, бросив быстрый взгляд в окно — город казался безмолвным, словно затаился наблюдая.
— Странно, да? — пробормотал он, почти себе под нос. — Николай Павлович всегда был на хорошем счету. Соседи его уважали, дети во дворе здоровались… и вдруг такое.
Он потёр пальцами переносицу, словно пытаясь стереть усталость, которая накопилась за утро.
— Именно поэтому и надо поговорить с соседями, — хмуро отозвался Денис, — кто-то наверняка что-то видел. Или хотя бы почувствовал, что-то не то.
Он вырулил со школьной парковки, и машина покатилась по мокрому асфальту. Лужи отражали серое небо и корявые силуэты голых деревьев.
Глава 11. Тот, кто остался.
Медведь тихо открыл дверь своей квартиры. В нос ударил привычный запах — немного старых книг, сушёных трав и чего-то печёного. В прихожей его уже ждала бабушка. Она стояла прямо, несмотря на возраст, в руках у неё была старая, потёртая Библия и тяжёлый медный крест, который блестел в тусклом свете лампочки.
– Вставай на колени и молись, – строго сказала она, её глаза сверкнули, как будто они могли видеть его насквозь.
– Бабушка, я очень устал… – тихо ответил мальчик, тяжело вздохнув. Он хотел проскользнуть мимо и скрыться в своей комнате, чтобы упасть на кровать и уснуть.
Но старушка сделала шаг вперёд. Её сухая, но всё ещё сильная рука легла ему на плечо и, словно камень, придавила вниз.
– Усталость не повод забывать о душе, – жёстко произнесла она. – Благодарить Бога нужно всегда. Даже если тебе тяжело. Особенно если тяжело.
Мальчик с неохотой опустился на колени, упёрся руками в ковёр и стиснул зубы.
– За что мне просить прощения? – пробормотал он почти шёпотом.
– За грехи, дитя моё, – бабушка перекрестилась и опустилась рядом с ним. – За дурные мысли, за злость, за то, что иногда сердце твое темнеет. Мы все грешные, все должны молить о милости.
Она раскрыла Библию, и её голос зазвучал в комнате низко и торжественно, словно колокольный звон. Каждое слово словно давило на Медведя, впечатывалось в него. Сначала он шевелился, ерзал на коленях, хотел подняться, но тяжёлая рука бабушки снова и снова останавливала его.
Часы тянулись мучительно долго. За окном стемнело окончательно, город замер, и лишь мерное чтение молитв раздавалось в тишине квартиры. Медведь уже не чувствовал ног, голова клонилась вниз, глаза слезились от усталости, но бабушка молилась неустанно, и он повторял за ней, иногда сбиваясь, иногда просто беззвучно шевеля губами.
В какой-то момент ему показалось, что он уже не здесь — перед глазами плыло, дыхание сбивалось, сердце гулко билось в груди. Но бабушка молилась с такой силой и верой, что Медведь, стиснув зубы, продолжал стоять на коленях рядом с ней.
Так они и встретили рассвет: бабушка — с осунувшимся, но твёрдым лицом, мальчик — с красными глазами и дрожащими руками.
Лис открыл дверь квартиры и сразу понял — дома опять был скандал. Воздух был тяжелый, будто натянутый, пахло перегаром и чем-то кислым. В прихожей, у стены, стояла мать. На её лице виднелись свежие синяки, один глаз припух, а губа чуть рассечена. Она пыталась улыбнуться, но улыбка выходила натянутой, болезненной.
– Мам… – голос мальчика дрогнул. – Почему ты не уйдёшь от него? – он смотрел прямо в её глаза, ища хоть крупицу ответа.