Прошло несколько дней; фрю Альм неусыпно шпионила за Лиззи, издали следовала за ней, когда та шла в мастерскую, и мучила ее постоянными вопросами, не печалит ли ее что нибудь особенное. Но Лиззи только отрицательно качала головой и отвечала, что она такая же, как всегда. Тогда фрю Альм решилась объясниться напрямик.
И вот однажды вечером — это было в середине апреля, и в окно, около которого сидела за шитьем Лиззи, уже вползал весенний тихий сумрак — она твердо постановила выпытать правду, как бы тяжело ни было это.
Она подсела к окну рядом с Лиззи и несколько мгновений молча вглядывалась в нее. Сгустившиеся сумерки точно серым вуалем окружали головку молодой девушки и еще рельефнее оттеняли страдальческое выражение ее лица.
Близость матери видимо удручала Лиззи; она поспешно сложила свою работу, говоря, что в таких потьмах невозможно больше шить, и хотела отойти от окна. Но мать взяла ее за руку и удержала на месте.
— Лиззи, дитя мое, нежно сказала она, заставляя Лиззи снова опуститься на стул. — У тебя есть на душе что-то, что ты таишь от меня; тебя печалит что-то особенное! Сказал он что нибудь?
Лиззи не отвечала. Она отвернулась и устремила свой взор на складки платья, механически разглаживая их обеими руками.
— Почему ты не отвечаешь? спросила мать с оттенком нетерпения в голосе.
— Что же мне ответить? в полголоса сказала Лиззи, подняв на мать испуганный, почти безумный, взгляд.
— Знаешь, что я скажу тебе, Лиззи, заговорила фрю Альм с лихорадочным оживлением: — я вот что придумала. Так не может идти дальше. Вы оба слишком молоды... и слишком любите друг друга и... и... это не годится, говорю я... ты у меня заболеешь... Уж, наверно, этим кончится... Лучше уж тебе уехать на несколько времени. Ты поезжай в деревню к моей старой тетке, пей у нее на ферме молоко, наберись здоровья и возвращайся сюда молодцом... а то ты совсем исхудала... Разве это не славно будет, а?
Лиззи продолжала молчать и заниматься складыванием и разглаживанием складок на платье.
— Ну, доченька, разве это не славно? Подумай, как весело приехать в деревню как раз теперь, когда там все распускается и цветет! Ах, Боже мой, не многим удается это! нервно тараторила бедная женщина, делая усилие казаться веселой.
— Я не хочу уезжать, мама, ответила Лиззи и покачала головой.
— Отчего не хочешь?
— Потому что... потому... что... теперь... все равно... слишком поздно, произнесла она грустно и нерешительно.
Фрю Альм почувствовала, как что-то плотное и удушающее остановилось у нея в горле. Но она постаралась сохранить спокойствие и сделала вид, будто не понимает Лиззи.
— Я не понимаю, что ты хочешь сказать — отчего поздно?..
Лиззи выдернула свою руку из руки фрю Альм и с приступом судорожного, долго сдерживаемого, рыдания бросилась на грудь матери.
— Мама, милая, дорогая мама, всхлипывала она, — не сердись... я не могла... я право не могла... я так люблю его... и я боялась, что он бросит меня... если я не сделаю... чего он хотел... он говорит, что мы можем быть счастливы... и все-таки остаться честными людьми... хотя бы пастор и не читал над нами... Мы все-таки можем быть... мужем... и женою... и... оста...ваться... вер...ны...ми... друг другу... А... как только... он получит... позволение... мы сейчас же обвенчаемся... сейчас же!
Фрю Альм тоже расплакалась и долгое время в комнате не слышно было никакого другого звука кроме глухого тиканья старинных стенных часов и громкого всхлипывания обеих женщин. Фрю Альм ни одного мгновения даже мысленно не упрекнула Бергера или дочь; она чувствовала только скорбь, глубокую, жгучую скорбь, видя, что ее стремления ни к чему не привели. В ней пробудилось воспоминание ее собственной молодости; ей казалось, что судьба Лиззи есть в сущности лишь повторение ее собственной, что она снова должна перестрадать все горе и позор, подавлявшие ее тогда. Почему же должны быть такие несчастные люди, которых, как бы они ни старались помочь себе, жизнь непременно заставит идти криво? Честолюбивая по натуре и глубоко честная женщина, она мечтала о самой светлой будущности для Лиззи, и вот...