— Мое бедное, бедное дитя! рыдала она; — я хотела сделать тебя честной, законной женой... и, Боже мой... я... всегда думала, что ты будешь честно замужем... и... уважаема всеми... Как я радовалась, как я была счастлива, что он лю...бит тебя и... вдруг все это кончилось таким образом...
— Мама, не сердись! шептала Лиззи и с мольбой прижималась к матери, — он говорит, что мы будем так счастливы!.. и как только патрон даст позволение... а это он наверно сделает, когда Аксель будет немного постарше... мы сейчас же... поженимся... Аксель говорит... что он... не может... жить без меня... до тех пор... и, знаешь, мама... вдруг бы он рассердился и ушел от меня... я думаю... я умерла бы от горя!..
— Ну, делать нечего, сказала мать с глубоким вздохом, доставая носовой платок, чтобы вытереть глаза. —Видно на то воля Господня. Но все-таки это очень удивительно, прибавила она, и проблеск энергии сменил удрученное, печальное выражение ее глаз; — это очень удивительно, что некоторые люди имеют власть и право отнимать счастье и честь других людей! Это все-таки, по моему, несправедливо!
Лиззи не отвечала. Ей тоже казалось странным, как это можно запретить жениться людям, которые любят друг друга и имеют жалованье, достаточное, чтобы жить безбедно. Но она не говорила ни слова, и только одна фраза матери успокоительным бальзамом пролилась на ее разгоряченный мозг: видно на то воля Господня!
Несколько месяцев спустя Лиззи бросила место у модистки и переехала в маленькую квартирку, нанятую Бергером. Фрю Альм и ее муж также наняли по соседству комнату, где фрю Альм могла продолжать свою торговлю.
Она несколько примирилась с участью дочки и старалась надеяться на лучшее в будущем, но ее привычка вздыхать еще более усилилась, особенно когда она оставалась одна и задумывалась. Она думала о пессимистическом взгляде Кристины на »негодных« мужчин и постоянно была под гнетом беспокойства — останется ли Бергер верным ее Лиззи.
В конце августа, около того времени как Бергер и Лиззи съехались вместе, произошла свадьба фрекен Жанни.
Свадьба была отпразднована с необыкновенною пышностью и великолепием в имении Валлера.
В лунный августовский вечер звуки музыки далеко разносились через парк и двор, где собрался народ поглазеть на весь этот блеск, на ряды разноцветных фонариков, озарявших трепетным светом деревья, на роскошный фейерверк, сжигавшийся на лужайке.
Фрю Валлер сама одевала свою дочь к венцу. Ее руки дрожали, когда она прикрепляла венок и видела робкий, но радостный взгляд милых глаз, в которых она до сих пор читала, как в открытой книге, но которые с сегодняшнего дня передадут это право другому. Она чувствовала глубокую грусть при мысли о расставании с ребенком, составлявшем дотоле средоточие всех ее помыслов, цель всех ее стремлений, с ребенком, которого она старалась сделать добрым и счастливым человеком, оберечь от всего дурного, нечистого, что могло бы загрязнить ее девическую душу. Сумеет ли он, которому скоро будут переданы все права, так же защитить, оберечь ее? Разве может найтись у кого нибудь такая проницательность, такой запас любви, как у матери?
И в то же время она чувствовала себя юношески счастливой, мечтая о ничем ненарушимом блаженстве, выпадающем на долю ее дочери. Все нежные признания, робкие излияния, которые ей приходилось выслушивать за это время — потому что теперь, как и во время детства дочери, она пользовалась безграничным во всех отношениях доверием последней, — ясно говорили ей, что отныне для нее может существовать только одно желание — чтобы ее ребенок всегда был так же счастлив, как сегодня.
Брачная церемония совершилась необыкновенно торжественно: музыка до и после, бесконечные стихи, речи и тосты.
Вскоре после венчания молодая парочка исчезла, чтобы сменить свадебные костюмы на дорожные: уже вечером она должна была начать неизбежное свадебное путешествие за границу.
Прощание Жанни с родителями было единственным облачком на картине семейного счастья. Фрю Валлер была особенно взволнована: прощаясь с зятем, она на минуту удержала его руку в своих, наклонилась к нему и прошептала дрожащим голосом: — будь осторожен, помни, что я говорю тебе сегодня — я вручаю тебе ребенка, совершенного ребенка, который не знает ничего, невинность которого ни разу не была смущена ни одним нечистым словом!
У молодого человека выступили на глазах слезы; он поцеловал руку тещи и поклялся сберечь доверенное ему сокровище. Детская невинность его невесты и для него была святыней, о которой он не мог думать без умиления и почти благоговения.