Ее мнение о роде людском вообще и о мужчинах в особенности было не слишком высоко, и неизменным припевом ко всем ее рассказам служило искреннее пожелание всего дурного »этим негодным мужчинам«.
Но при всем том Кристина была очень набожная и действительно добросердечная женщина. Никто не помогал так охотно, как она; то немногое, что она имела, она делила с теми, кто имел еще меньше, и даже настоящим цветущим положением своей торговли фрю Альм была, главным образом, обязана Кристине, много помогавшей ей словом и делом.
Сегодня на »калясе« фрю Альм Кристина занимала, в виду своего пола и возраста, почетное место на диване, перед которым стоял накрытый стол; против нее сидел Бергер, а на благородном расстоянии от стола сидел сам Альм — худой, сгорбленный, с темными ласковыми и простодушными глазами. Жена, то и дело, посылала его с разными мелкими поручениями; он повиновался беспрекословно все с тем же добродушным видом, а возвратившись садился на прежнее место в прежней позе и молча внимательно выслушивал все, что говорили другие.
Фрю Альм и Лиззи занимались разливанием чая. Первая, страдавшая одышкой и начинавшая задыхаться при малейшем волнении, и теперь, суетясь вокруг гостей, громко пыхтела от восторга и благодушия. Лиззи, разносившая сахар, сливки и печенье, скользила молча и не слышно. У нее была стройная, расположенная к полноте, фигурка и круглое личико с большими, темными глазами и ресницами, густая бахрома которых так красиво оттеняла щечки, когда она смотрела вниз, а вниз она смотрела очень часто. Подобно своему отцу, от которого она и унаследовала темные красивые глаза, Лиззи была молчалива и не выглядела скородумкой. Но во всем ее существе было разлито что-то неуловимое, захватывавшее всех, особенно мужчин, смотревших на нее. Когда она медленно подымала свой робкий, немного грустный взгляд, казалось, что она хочет сказать: »понимаете ли вы, как я могла бы любить того, кто полюбил бы меня, как умела бы я жертвовать собой, с каким наслаждением жертвовала бы я собой и страдала за любимого человека!«
Бергер охотно смотрел на нее каждый раз, как имел к этому случай; кроткое страдальческое выражение ее личика навевало на юношу мечтательность и грезы, а когда он смотрел на ее опущенные глазки, то ему казалось, что он еще никогда не видел ничего более девственно-прекрасного, чем эта длинная темная бахромка на матовобледных щечках, производившая такое впечатление, как будто Лиззи старается скрыть этой бахромкой то, что выдал бы ее взор...
Вначале общество было несколько натянуто. Девица Кристина сидела по середине дивана, прямая как стрела, и подозрительно косилась на Бергера, стараясь разгадать »какой он шерсти«? Но когда разливание чая окончилось и фрю Альм после долгой суеты, пыхтения и беспокойства — все ли подано, в порядке ли все — уселась наконец, с чашкой в руке, подле Кристины, когда Альм получил милостивое разрешение также выпить чашечку — другую чайку, макая в него сухарики, тогда всякая принужденность мало по малу исчезала, уступив место всеобщему благодушному настроению, вызванному горячим чаем, и начался оживленный разговор между Бергером, Кристиной и фрю Альм, так как Лиззи и ее отец оставались попрежнему молчаливы.
Бергер мог порассказать много интересного о своем принципале, оптовом торговце Валлере, о баснословной роскоши в его жилище, о туалетах фрю Валлер и, наконец, об объявленной сегодня помолвке фрекен Жанни. Приданое фрекен Жанни будет выписано частью из Англии, частью из Франции, обойдется во столько-то и столько-то, спальная мебель будет голубая шелковая, для гостиной заказаны два стола с флорентийской мозаикой и так далее.
Фрю Альм и Кристина выслушивали эти объяснения со жгучим интересом. Первая совсем подалась вперед, и ее маленькие беспокойные глаза буквально пожирали картины роскоши и великолепия, развертываемые перед ее воображением словами молодого человека. Кристина держалась попрежнему прямо и надменно, но ее серые со стальным отливом глаза горели любопытством вопреки блуждавшей на губах иронической улыбке.