Следовательно, нет ничего удивительного, что фрю Валлер возвратилась домой в самом хорошем расположении духа и, не сняв даже пальто и шляпы, поторопилась пройти в гостиную к мужу и »детям«. Поздоровавшись с ними, она не прошла даже в уборную оправить свой туалет, а, увлеченная, оживленным разговором, так и уселась тут в расстегнутом пальто, в шляпе с развязанными лентами, раскрасневшаяся от жары и усталости.
Наконец, пришел слуга доложить, что обедать подано; хозяйка наскоро оправила свой костюм, и когда она возвратилась, все маленькое общество отправилось в столовую и уселось за обеденный стол, изящная сервировка и тонкие вина которого еще более усилили общее веселое настроение.
Облачно и пасмурно стало в тесном жилище фрю Альм с того дня, как она возвратилась от негоцианта.
Работа шла своим порядком, покупательницы приходили, рылись в старых платьях, примеряли их. После обеда Альм разносил проданный товар, завернутый в газетную бумагу, в старую простыню или уложенный в картонку (смотря по качеству и достоинству). Лиззи, по обыкновению, уходила в девять часов в мастерскую и возвращалась к обеду. Но за часами работы не следовали уже часы отдыха и мирной беседы; сумрачная и злая ходила фрю Альм по комнатам, делая свое дело, а если ей приходилось принимать перед покупателями любезную мину, она сопровождала это такими глубокими вздохами, точно ее сердце готово разорваться. Лиззи стала еще молчаливее и прилежнее, а трогательное, страдальческое выражение ее глаз сделалось еще заметнее.
Первое время после визита к Валлеру все шло еще довольно сносно. Фрю Альм утешала влюбленных тем, что они еще слишком молоды, чтобы повенчаться, что им надо только оставаться верными друг другу и терпеливо подождать несколько лет; тогда все, наверно, устроится.
И хотя Лиззи думала, что через »несколько лет« она будет уже старухой, но все-таки вооружилась терпением и довольствовалась тем, что по целым часам сидела рука об руку с Бергером и болтала с ним.
Но в один прекрасный день фрю Альм ожидал такой испуг, от которого она чуть не потеряла сознания: она застала Бергера и Лиззи целующимися и обнимающимися в сенях.
Ее глаза сразу раскрылись; она увидела, что такая близость слишком опасна, что честь ее дочери поставлена на карту и что несправедливо требовать слишком многого от двух молодых людей с горячей кровью и любящих друг друга. Произошла большая сцена с упреками, слезами и раскаяниям. Фрю Альм объявила, что Бергер должен немедленно переехать, что он не смеет ни минуты оставаться у нее в доме и т. д. Но Лиззи и Бергер так смиренно просили прощенья, что она, в конце концов, сдалась, тем более что не сразу-то найдешь второго такого выгодного и аккуратного жильца и потеря его сказалась бы на бюджете очень чувствительно.
Между тем положение Бергера было в высшей степени мучительно; он сам не знал — чего он хочет. Все его многочисленные попытки переменить место окончились убеждением, что на каждый малейший заработок тотчас же являются сотни голодных кандидатов и что для него положительно невозможно отказаться от службы в конторе Валлера. О возможности отказаться от Лиззи он и не думал: он любил ее пылко, ему было 26 лет и он до сих пор не сходился еще ни с одной женщиной. Наконец, после долгих размышлений и борьбы с самим собой, он решился быть терпеливым и ждать, что скажет время. Они с Лиззи достаточно любят друг друга, чтобы подождать до тех пор, пока он достигнет того возраста, когда патрон позволит ему жениться, не оставляя своей службы.
На этом и остановились. Так прошло несколько месяцев. Бергер попрежнему приходил по вечерам, часто приглашал в театр.
Потом Лиззи вдруг страшно переменилась. Она бледнела и худела, ее глаза расширились и своим страдальческим выражением походили на глаза раненой газели; она с каким-то не то испугом, не то смущением избегала взоров матери.
Фрю Альм снова была объята ужасом и на этот раз тем более сильным, что он вызывался представлением несчастья уже совершившегося. Она проклинала свою слабость, готова была приколотить себя за сделанную глупость, но так как это было невозможно, то наказывала себя тем, что не спала целые ночи напролет и, прислушиваясь к всхлипываниям Лиззи, беспрерывно повторяла себе, что если случилось какое нибудь несчастье, то прямо по ее вине — по ее и ничьей больше, потому что Лиззи и Бергер не виноваты, что они любят друг друга и что мать девушки так глупа, так непроходимо глупа и сама дала им возможность впасть в искушение. Она бранила и осыпала себя упреками, пока дошла, наконец, до утешительного заключения, что она позволила Бергеру остаться, боясь упустить выгодного жильца, и поступила таким образом как дурная, не исполнившая своего долга мать, собственноручно толкнувшая ради выгоды своего ребенка на погибель.