Я кивнула.
– С радостью помогу, Элизабет.
– Ох, зови меня просто Лиз, – махнула рукой девушка и, аккуратно сняв платье с манекена, умчалась, словно ветер, в одну из дверей комнаты — по всей видимости, там находилась гардеробная. Я оглядывала комнату, нервно покусывая губу. Находиться в пентхаусе сестры Брэндона было немного неудобно хотя бы потому, что мысли о парне и так не покидали меня, а вид Элизабет заставлял лишний раз вспоминать его и нашу последнюю встречу.
Через несколько минут Элизабет вышла, и у меня от восторга перехватило дыхание. Девушка выглядела великолепно: изящная, как фарфоровая статуэтка, с алебастровой кожей, просто воплощение женственности и красоты. Платье сидело на ней, как влитое.
– Ну, что скажешь? – Элизабет крутанулась вокруг своей оси. Я встала и подошла к девушке, внимательно осматривая её с ног до головы, подмечая каждую деталь.
– Я не знаю, как, но здесь ничего не нужно менять, Лиз.
Девушка радостно выдохнула.
– Отлично! Я на это надеялась, но теперь ты меня успокоила.
Сестра Купера, словно живое облако, снова упорхнула в гардеробную, а я задумчиво покрутила в пальцах прядь волос, размышляя над тем, что теперь я понимаю тот восторг продавщицы в магазине платьев. Элизабет Джордан действительно обладала даром из обычного куска тряпки сотворить нечто воистину прекрасное. Я всегда ценила таких людей и испытывала к ним особые чувства. В нашем мире так много дерьма и грязи, что люди, умеющие обычными человеческими руками создать что-то потрясающее — на вес золота.
Элизабет — второй подобный человек в моей жизни. Первым был мой дедушка Юстас, отец моей матери. Он писал прекрасные картины. Они будто оживали на его холстах всеми цветами радуги. Я помню, как в детстве проводила огромное количество времени у него в мастерской; дедушка пытался научить меня рисовать, но так и не смог. Моими, если так можно сказать, талантами стали игра на пианино и пение. Дедушка умер, когда мне было девять лет, и с тех пор я не видела ни одного похожего на него человека.
До сегодняшнего дня. До этого самого момента. И на миг мне показалось, будто я чувствую далёкий запах масляной краски, и в душе стало очень тепло.
БРЭНДОН.
Бах! Бах! Бах!
Быстрые и резкие удары, скрежет напряжённых зубов, капли пота, катящиеся по спине и по торсу, треск обтянутой в кожу груши, ломота в костяшках пальцев — всё это было привычным для меня делом. Изнуряя своё тело, можно довольно эффективно заставить разум думать в другом направлении. Это необычное чувство — когда ты стоишь напротив обычной груши, затем начинаешь наносить удары; когда под кожей бурятся мышцы, а вены набухают, словно натянутые струны; когда твоему внутреннему Зверю позволено ненадолго ослабить путы и оскалить зубы. Эффект достигает пика только тогда, когда у тебя есть противник. Желательно, конечно, чтобы противник был живым и обороняющимся — тогда ты можешь ощутить несравнимый ни с чем вкус победы. Но Джошу вряд ли понравится, если я наваляю всем его парням. Правда может показаться слишком высокомерной, но всё же это правда: среди ребят действительно не было достойных соперников. По крайней мере, пока.
Да, я был одним из них когда-то — зелёным юнцом, стремившимся показать всему миру свою независимость и крутость. Я тоже падал, проигрывал, набивал шишки. Но опыт никогда не приходит просто так, по случайности. Чтобы быть лидером, нужно сначала упасть на колени, искупаться в крови и поту́, заставить свой мозг анализировать ошибки противника, внимательно изучать его действия, чтобы затем подняться и устоять на ногах, а через некоторое время перестать падать вообще. Иначе никак. Иначе этот мир легко сожрёт тебя, тщательно пережёвывая, перемалывая кости, а затем так же легко выплюнет, и ты будешь никчёмным куском дерьма.
Я помню времена, когда лежал на лопатках, а смеющееся лицо противника было надо мной. Я помню, как тысячи раз вставал — и тысячи раз падал. Я помню людей, этих орущих дикарей, собиравшихся вокруг «клетки» или «ямы» — так назывались ринги, где проходили бои. Эти скалившиеся шакалы, бросавшиеся всем телом на прутья, выкрикивавшие разные мерзости, подначивая лидера и опуская проигравшего ещё ниже, хотя, казалось, ниже падать было некуда. Но всегда есть двойное дно, и я там побывал однажды, когда в очередной раз упал на каменный пол, разбивая лоб, а сверху слышались угрозы и насмешки. Наверное, именно в тот момент в моей душе и родился Зверь — комок ярости, ненависти и жажды отмщения. Рычание вырвалось из моего горла, и я, сам до сих пор не понимаю, как, просто взлетел в воздух и одним ударом сломал шею своему противнику. Я слышал, как хрустнули, словно сухое печенье, позвонки, я слышал предсмертный вздох, я чувствовал последние судороги того, кто несколько мгновений назад был уверен в своей победе. И тогда я впервые узнал, какой оглушительной может быть тишина. Все эти гиены, полминуты назад шатавшие прутья в неистовом восторге, резко затихли, не ожидав такого исхода. И в их глазах я увидел пример того, как легко лидер и фаворит толпы может стать обычным воспоминанием, не стоящим дальнейших разговоров. Противник был повержен, и титул лидера перешёл к тому, кто был слабаком. Зверь в моей душе надрывно рычал и скрёб когтями каменный пол, требуя ещё крови, но я надел на его шею стальную цепь, показывая, что отныне я являюсь хозяином своей ярости и ненависти, и более никто. С того боя я больше никогда не проигрывал…