Я не могу сказать, что бесконечно счастлива. Я не могу сказать, что отныне в моей жизни всё прекрасно и замечательно. Я также не могу утверждать, что страх внутри меня рассеялся и больше не грызёт внутренности, а сама я стала похожа на девочку-грезу. Но я, к своему большому удивлению и некоторому упрямому негодованию, могу с точностью сказать одно: я влюблена в Брэндона Купера. Может, даже больше, чем влюблена. Поняла я это именно неделю назад — в тот момент, когда парень ледяным тоном сообщил мне, что отвезёт меня домой и больше никогда не потревожит.
Эти его слова… Мне вдруг стало так плохо. Не физически, нет. Внутри будто всё оборвалось с осознанием того, что я больше не буду иметь возможности целоваться с ним, гулять, разговаривать, ругаться и всё такое. Что именно мне, Катарине Дерри, не будет позволено это делать. Подумать только, насколько я привыкла к присутствию Купера в моей жизни в обоих ипостасях — Фиби-Кошки и Кэтти, обычной официантки. Наверное, я — самая противоречивая натура на всём белом свете: сначала кричу, что на фиг мне не сдался этот типчик с высоко поднятой вверх головой, а затем бегу в его объятия, внутри себя молясь, чтобы он больше не отпускал меня. Стоило мне заикнуться Мариссе, что я запуталась, как на мою голову вылился поток итальянской ругани, и слова «упрямая, чёрт возьми, идиотка» были просто цветочками. И впрямь — упрямая идиотка.
Но Брэндон не оттолкнул меня, вопреки моим страхам. Более того — с тех пор мы вместе. Да, наши отношения далеки от идеала, но в этом вся их прелесть: мы не притворяемся хорошими и благородными, мы такие, какие есть — ругаемся так, что нас чуть ли не разнимают, целуемся, как бешеные, отдавая все чувства, что у нас есть, делимся своими взглядами на жизнь, и, что удивительно, — они совпадают. Не во всём, конечно, но в большей степени. Мы меняемся, учимся принимать друг друга со всеми нашими тараканами, которые стараются подружиться, и у них это получается. Я поняла, что внутри Купера есть что-то, что он старается спрятать, чтобы никто не увидел. И тогда же я поняла ещё кое-что: мы похожи. Мы оба стараемся показаться не теми, кто мы есть. Но Брэндон никогда больше не спрашивал о моей прежней жизни, сказав только одно:
– Я никогда не пойду против твоей воли. Если ты захочешь, чтобы я знал — ты сама мне расскажешь. Когда придёт время.
Я не торопилась раскрывать карты своего прошлого и так же не расспрашивала парня о его жизни. Между нами очень много недосказанности, но ведь мы приняли друг друга совсем недавно, поэтому это логично. У нас впереди ещё много времени, чтобы разобраться во всём. Одно я знала точно: отныне моё сердце больше не принадлежало мне.
Ох, если бы я только могла догадываться о том, что ждёт впереди…
БРЭНДОН.
До свадьбы сестры оставалось всего два дня, и всё время, пока шла подготовка, мне хотелось убиться об стену. К чему все эти заморочки? Почему нельзя просто свалить в Вегас и расписаться, не выходя из машины, а затем уехать в кругосветку, к примеру? Я как-то задал этот вопрос сестре и получил в ответ уничижительный взгляд:
– Брэндон, ты вообще не сечёшь фишку.
Я пожал плечами и больше сестру не доставал, иначе мне грозило прилететь дизайнерской свадебной туфлей по башке. Элизабет вообще была такая дёрганная, будто бы планировала не свою свадьбу, а по меньшей мере президентскую. Как по мне, так молодые вообще не должны париться насчёт своего же праздника, это задача свадебного агентства, но кто их поймёт, этих женщин? У них вечно всё должно быть под неусыпным контролем.
Время до бракосочетания тянулось медленно, и я желал, чтобы этот дурдом поскорее закончился. Смешно, но Николас, будущий муж моей сестрёнки, полностью разделял мою точку зрения. Иногда мы сидели в моем домашнем кабинете, попивая коньяк и разговаривая на разные темы. Я, наконец, смог убедиться в том, что отдаю сестру в надёжные руки.
Однажды утром, когда я лежал в постели, переписываясь с Катариной, Малышка Бетти залетела в мою комнату, взведённая до предела. Такой злой я давно её не видел, поэтому тут же напрягся и спросил, что случилось. Лиз рухнула на кровать и спрятала лицо в ладонях, пробормотав:
– Он, как всегда, находит самый лучший момент, чтобы испортить настроение.
Он. Мне всё было ясно. Наш мудак-отец решил напомнить о себе. Видимо, до него дошёл слух насчет свадьбы. Я понимал, что́ чувствует Элизабет: когда-то давно, ещё до маминой смерти, он был для неё папой. Не отцом, не тем ублюдком, которым стал, а человеком очень родным и, казалось, надёжным. Предательство сестра переживала особенно болезненно и тяжело. Мне было проще: с малых лет я уже понял, что он урод. Но Элизабет была старше, и она застала время, когда семья была именно семьёй, когда были тепло и забота, исходившие от обоих родственников. А потом, спустя много лет после случившегося, отец захотел использовать Малышку Бетти, как разменную монету. Продать ради выгоды. И с тех пор сестра вычеркнула его из своей жизни, но это не означало, что папочка забыл, что у него есть дочь. Как бы я хотел, чтобы он за всё ответил: за каждую минуту нашего одиночества, за каждую слезинку сестры, за каждый проступок, который он совершил. И самое главное — за смерть матери.