Фонари заливали влажный асфальт оранжевым светом, дождь накрапывал неспешно, жирные капли ударялись о землю лениво, почти нерасторопно, я стоял на пороге своего дома, в трусах и майке, с зажатым стаканом в руке и смотрел на запертые ворота, ведущие в погрузившийся во тьму парк. Влажные кусты скребли по воздуху своими обнаженными ветвями и пожухлыми, гниющими листьями. Я сделал шаг, выбираясь на улицу и дождь обдал ледяной водой босые ноги. Впереди маячила калитка к которой я решительно приближался, намереваясь покончить с поработившей меня абсурдной тревогой, сжирающей внутренности. Я кипел от злости, челюсть скрипела, казалось, сейчас я расколю себе пару зубов. Я встал возле железных прутьев, отделявших меня от погруженного в темноту, молчаливого сада, и по спине пробежал тревожный озноб, но я, помявшись на месте, прислушиваясь к клокочущей ярости, перебирал пальцами воздух, будто пробуя как схвачусь за эти прутья и вырву их с корнями, пройдусь по знакомой дорожке до другого конца прямо на противоположной стороне, оставлю в прошлом ипохондрическое наваждение. Но вместо этого я продолжал перебирать пальцами, борясь с неприятным холодком в позвоночнике. Я взялся за влажную ручку калитки, избегая глядеть в ночь, властвующую за ней. Ветер заметно усиливался и его вой только усугублял сомнения, вырвавшиеся из глубины вместе с мурашками, бегающими по обнаженным ногам. Я вцепился в эту калитку, как в спасательный круг, и дернул ее, сжимая зубы до противного хруста, а мышцы вытянулись в струну. Передо мной лежала пустынная асфальтовая дорожка, незначительно петляющая и тонущая в темноте, тусклые фонари выхватывали разобщенные рыжие пятна, разбросанные далеко друг от друга и подсвечивающие асфальт или промокшую, пустую скамью. Лязг ворот потонул в ветре и шорохе дождя. Я переминался с ноги на ногу, не решаясь сделать шаг, где по асфальту скреблись засохшие листья, гонимые кучкой, еще не успевшие прибиться к земле . Свет казался неверным, подрагивающим, а черные пропасти между фонарными столбами бесконечными.
Я пух от яростного желания броситься вперед и разливающегося по животу онемения, приковывающего к месту. Где-то справа в кустах что-то ударило о металлические прутья забора и я вздрогнул, желая броситься к дому, запереться на замки и забраться в постель к умиротворенно сопящей Мери, но вместо этого перед глазами стоял беспокойный парк, гудящий под нарастающей грозой, а в голове всплывала распахнутая настежь входная дверь. «Я запирал замок, я запирал чертов дерьмовый замок»
Босая нога шлепнула на мокрый, колючий асфальт и я оказался по ту сторону ограды, калитка скрипел за моей спиной, листья бились о щиколотки, дождь усиливался и стекал по лицу, заливая глаза, но я судорожно сжимал стакан в руке и кулак в другой, не обращая внимания но потоки воды, не шелохнувшись прикипел к асфальту, словно бетонный столб.
— Иди к черту, ублюдок! — процедил я сквозь зубы и меня начало потряхивать то ли от возбуждения, то ли от холода, я замахнулся и бросил стакан куда-то вперед, во тьму, он сверкнул в фонаре и пропал, разлетевшись на осколки, добравшиеся мелкой крошкой до моих ног и рассыпавшейся вокруг. Треск разбившегося стекла потонул вместе с моим окриком: