— Иди ты к черту, ублюдок!
Я сделал шаг вперед, осторожно пробираясь сквозь мелкие осколки и меня пробил электрический ток через весь позвоночник до самых пят, примерзших к шершавому асфальту, губы мгновенно пересохли и задрожали, я чувствовал, как подкашиваются ноги и сосет в горле, острая резь пронзила бок, я готов был поклясться, что сейчас обделаюсь, как малолетний пацан, а потом моя печень, или селезенка, или поджелудочная лопнет внутри и я залью кровавой рвотой дорогу и окочурюсь, скрючившись в луже выделений и не переваренного ужина. Скрип лакированной кожи, приближающийся откуда-то сбоку, медленный, редкий, будто примешивающийся к ветру, от звука которого у меня ухало сердце и ноги сами теряли способность стоять. Меня замутило и закружилась голова, этот скрип, равномерный, ступивший на шероховатый асфальт, хрустнувший осколками стекла, будто пригвоздил меня. Я собирался начать орать, визжать как забойная свинья, но вместо этого я издал только булькающие звуки и отрыжку, почувствовав тошнотворный рвотный привкус и вкус железа, у меня перехватило дыхание, я сделал неуклюжий шаг назад, наступив пяткой на осколки , которые прорезали кожу, нога подогнулась, но я, хромая, медленно отступал к калитке, пытаясь выбраться спиной, пока где-то по асфальту, среди звонкой крошки стекла, набравшего силу ветра и шуршащего по листьям дождя, раздавался скрип кожи и звук шагов.
Я пятился назад, прихрамывая и заплетаясь в собственных ногах, спотыкаясь, пытаясь ухватиться за ворота, чтобы броситься прочь. Пронзительный скрип повис в воздухе, он окружал меня со всех сторон, проникая в голову, в самый мозг, и я безмолвно открывал рот, пытаясь заорать, но издавал какой-то писк и кряхтение, задыхаясь и хватая ртом воздух вместе с заливающейся водой. Раненая нога от каждого движения раздавалась болью все пронзительнее, кажется, какой-то осколок прилип к моей ступне и с каждым шагом я вбиваю его сильнее, пока он не проткнет кожу на пятке и не попадет в кровоток, резь проходила по всей ступне до щиколотки и она стала подгибаться сильнее, пока окончательно не скривилась в бок и я рухнул на спину, оступившись когда только выбрался за ворота на залитую фонарным светом проезжую часть. Мои легкие выплюнули весь воздух, сердце бешено неслось галопом, оно стучало как по наковальне, и его стук смешивался с похрустыванием стекла под чужими ногами, направляющимися ко мне. Я пытался шевельнуться, но лежал неподвижно, стараясь упереться окровавленными ногами, но лишь сдирал пятки сильнее. Я только видел чернеющий парк и неверный свет фонаря, перекрываемый шатающимися ветками деревьев. Дождь заливал лицо, его пузатые капли барабанили по моим векам и создавали пузырь через который размыто я различал смутные очертания. Меня тряс озноб, колотило от ледяной воды, промозглого ветра, остывшего осеннего воздуха, клубящайся тьмы, вокруг которой плясали яркие рыжие пятна. Я чувствовал, как носы ботинок остановились возле моей безвольной головы, пытающейся вдохнуть, пока потоки воды вперемешку с соплями душили меня. Скрип, остановившийся у моих ушей. Я попытался вскочить, но руки не слушались, лежали резиновыми муляжами вдоль тела, осталась только голова на которой я пытался скосить глаза, пока водный пузырь погружал меня на дно протухшего, пронзительно-холодного водоема. Эти волны накатывали, бежали без конца, одна за другой, одна за другой. Среди них я видел размытый, блестящий асфальт, покрытый миллионами рыжих бриллиантов, ослепительно блестящих и гладкий черный блеск, как пятно кольцевой змеи, оно стояла стеной прямо возле моей головы, оторванной от онемевшего тела. Змея расползается, выворачивается, она поднимается с земли и перед моими дергающимися,залитыми глазами появляется отбитое донышко стакана, переливающееся в тусклом свете фонаря. Один края высится вверх, он блестит почти так же лакированно, как черная змея у моих ушей. Это донышко приближается к мои глазам своей острой стороной, оно сверкает у моих расширенных зрачков, продвигается к ним, пока почти не достает своим стеклянным штырем глаз, я чувствую как вода, стекающая по векам, застревает на стекле, скатываясь в донце оставшееся от стакана с громким звоном. Я начинаю вопить, вопить на всю чертову улицу, но в ушах стоит только скрип лакированной кожи и журчание воды. Стекло отодвигается и касается кожи на щеке, пока я, вывернув рот, ору, срываясь на хрип и визг, стекло движется по челюсти, прямо к артерии на шее, пульсирующей, набухшей, выставленной на обозрение, стучащей и трепещущей , словно мигающий баннер « Режь меня здесь».
« Режь меня здесь», — кричит ведущий на деревянном постаменте и рядом с ним подвешенная, визжащая свинья, вырывающаяся из тисков, но ведущий продолжает и баннер за его спиной продолжает: — « Режь меня здесь!». Ведущий проводит по брюшине свиньи пальцем и останавливается у шее, поросенок надрывно визжит, а ведущий постукивает по его натянутой коже, он перехватывает микрофон в левую руку и берет небольшой нож с постамента, которым служит сколоченный деревянный ящик с надписью: « Свинина каждый день». Он хватается за рукоятку и заносит над шеей свиньи, они кричат за сценой «Режь меня здесь!»
Артерия стучит прямо под приставленным к ней острым концом стакан, он давит на нее и кожа как будто лопается под ним, я слышу какое-то « паф» и мое плечо становится липким и горячим. Он давит сильнее и я вижу свинью, изрыгающую пышущую жаром кровь, она визжит, зажатая как на распятии, а толпа скандирует « Режь меня здесь! Режь меня здесь! Режь меня здесь!» . Мышцы начинают ныть, я чувствую пульсирующую боль в шее, мои резиновые руки приходят в себя и начинают подрагивать, я истошно взвыл и хватаюсь за стакан, сжимая его до тех пор, пока кожа на руках не расползается, как переваренная сосиска. Я воплю, пока у меня хватает сил, кровь заливает майку, дождь заливает рот, и лакированный скрип стоит в голове гулом. Стакан прорезает мне ладонь и давит на шею, пока я отчаянно сдавливаю стекло и оно хрустит под моей ладонью. Хрустит в ушах, как лопающаяся кожа свиньи : «Режь меня здесь!»
Кровь пульсировала, я чувствовал, как все тело напряглось, пытался подняться , хватаясь обеими руками за кусок стекла и молотя ногами, словно это спасет меня. Я бился пятками об асфальт в направлении дома, пытаясь выкрутиться и добраться до крыльца. Обдирая ноги я внезапно почувствовал, как донышко стакана само вырвалось из моих рук и я бросился ползти к своему крыльцу, неуклюже заползая на ступеньки, перед глазами темнело. В затылке что-то копошилось, я чувствовал, как меня сейчас схватит чья-то рука и осколок снова начнет буравить мои вены, пока я не превращусь забойную свинью, разрезанную на кусочки. Вползая по ступеням, я порывисто обернулся, собираясь пинаться ногами, но увидел, как в чернеющем проеме открытой калитки поблескивает донышко стакан в руке, которая его медленно покручивает в разные стороны и черный лакированный блеск. В голове трещало, я втянул воздух в остатки легких и мое зрение расплылось, меня начало покачивать и подташнивать, я слышал стук каблуков и густая пустота поглотила меня на собственном крыльце.
Я проснулся в собственной кровати с затекшей рукой под головой. Подушка, продавленная головой Мери, еще была теплой. Я был чист, кроме стойкого запаха пота, разносившегося от взмокших подмышек, запревших под толстым одеялом. Белесый свет лился из окна, небрежно прикрытого неплотными шторами. Я пытался пошевелить ногами, опасаясь вызвать боль в воспаленной коже, разбухшей вокруг вонзившихся осколков, но ступня поддалась легко, касаясь простыни совершенно безболезненно. Я подскочил и откинул одеяло, схватился за раненое плечо, но ноги не распухли и выглядели вполне обычно, а майка была целой на здоровом теле.
Я принялся осматривать свои ладони, ощупывать себя, но пришел к выводу, что все в порядке, а этот кошмарный сон, который мне приснился, вызван паранойей, бездельем и алкоголизмом. Может быть, это все признаки болезни печени или белой горячки, как сказал бы доктор Хаскел из телешоу «Лечение с доктором Хаскелом» идущего по вторникам и четвергам в районе десяти вечера.
«Мне стоит навестить терапевта и бросить пить» подумал я, протер лицо ладонями, накинул было халат и раздвинул шторы,и замер, оставшись стоять, словно прирос к земле. Звон, возникший в ушах, казалось, от того, что меня огрели пыльным мешком. Мне казалось, я слышал голос Мери где-то на фоне, но моя голова вязла в гуле, а тело парализовало. В дымке тумана, пока улицы были тихи и по-ленивому сонные в тусклом, сером свете занявшегося осеннего утра, словно льдина на летнем зное, выделяясь резаными углами поблескивало донышко стакана, торчащее острым зубом осколка вверх, аккуратно оставленное прямо возле закрытой калитки парка.