Вика задумалась. Успокоилась.
– Знаешь, она говорила, что у нее теперь новая жизнь начинается. Она и раньше монашкой не была, так что думаю, что-то связанное с эротоманией.
Мне было неприятно представить потенциальную тещу голой на улице, с топором, пристающей к мужчинам, но определенно она находилась в группе риска. Справедливости ради надо заметить, теща в голом виде даже с топором выглядела бы не так уж и плохо. По типажу она на Вику похожа, стройная и светловолосая.
– Хочешь попытаться забрать ее к нам? – уточнил я, еще не представляя, как это можно было бы реализовать.
– Вряд ли. Она четко сказала, что я мешаю ее личной жизни. Если даже мы ее уговорим, она станет видеть в нас помеху и превратит нашу жизнь в ад. Поверь, она и здоровой это умела.
Вздохнула.
Вика была тесно связана с матерью. Часто перезванивались, регулярно встречались. Такие вот у них были отношения – тесные, но болезненные. Потому и болезненные, что тесные. А теперь придется их рвать, жить вместе они не смогут.
* * *
Я нехотя взял свой телефон. Надо было и мне позвонить родителям.
С этим у меня было сложно. Мы редко общались с тех пор, как я уехал из их дома, я звонил не чаще раза в месяц, они и вовсе не звонили. И общаться нам было сложно – я не мог найти тему для разговора, общих интересов не было, такие разговоры меня тяготили.
Мои родители не были хорошими людьми, но сделали много хорошего. Это рвало мое отношение к ним на две половинки, которые сложно состыковать. Я был должен им, и мне было больно с ними.
В детстве мне не хватало тепла. Родители никогда не говорили, что любят меня. Не баловали. Относились ко мне примерно так, как малыш относится к большому пластмассовому экскаватору, когда идет к песочнице и тащит его за собой на веревке. Малыш гордится большой яркой игрушкой. Он рад, что она есть. Но его не волнует, что чувствует этот экскаватор. А игрушке плохо. Веревка постоянно ограничивает ее свободу. Грубые рывки причиняют боль. Иногда она наезжает колесами на вздыбившуюся тротуарную плитку и падает на бок, обдирая бока, потому что малыш не сразу это замечает и тащит ее за собой.
Чтобы оградить себя от этого, я построил вокруг себя стену. Постоянно доказывал себе и окружающим, что я самостоятельный, что лучше их знаю, как мне жить, что добьюсь большего успеха. Наверное, потому и бросил всё, уехал строить собственную жизнь, как бы это ни оказалось сложно и тяжело. Ключ от дверцы в этой стене между мной и другими людьми получила только Вика.
Я набрал номер матери.
Поговорили неловкими фразами.
Мать уехала в деревенский дом. Она боится, причем в первую очередь – отца. Тот стал пить. Он и раньше делал это регулярно, но держался в разумных пределах. Теперь пределы сильно раздвинулись. Сначала у него началась белая горячка, кричал, что кто-то смотрит на него из стен. Потом он нацепил себе на голову шапочку из фольги, чтобы защититься от голосов, которые присылают команды ему в мозг. Мать собрала свои вещи и уехала. В одиночестве ей легче. Если не видеть людей, то не так страшно.
– Мне приехать к тебе?
– Не надо. Мне хорошо тут одной. Спокойно.
Отцу дозвониться не удалось. Абонент не абонент.
Пересказал разговор Вике. Помолчали.
Когда молчание затянулось, она подошла ко мне вплотную, задрала футболку и сунула мне под нос свою грудь, а мои ладони расположила на своих ягодицах. Оказалось – это отлично отвлекает от печалей.
* * *
– Идем в постель, – предложила Вика. – Вечером опять температура повысится, станет не до того…
Всё-таки она у меня удивительно умная и практичная. И понимает, что в этой жизни по-настоящему важно.
– Как ты хочешь мной овладеть? Хочешь чего-то необычного?
– Мне понравилось утром. Я привяжу тебя к кровати.
Мне пришла интересная идея. В сексе мне хочется получать явные подтверждения того, что Вика принадлежит мне. Как я могу продемонстрировать себе и ей, что владею своей малышкой?
Могу вести себя жестко. Причинить ей боль. Трахнуть в зад или в горло. Заставить делать что-то, что ей неудобно. Даже унизить, может быть.