Тишина-то какая… Первая их ночь в Польше…Небосвод звёздами полыхает, луна в три четверти, красотища! И главное — тишина… Птицы дрыхнут, звери затаились по своим норам, людей в радиусе километров двадцати — днём с огнём не отыскать. Самое глухоманистое место под Варшавой…
И лишь только эта мысль промелькнула в голове у Савушкина — как внезапно из леса раздался мгновенно расколовший тишину выстрел, хлёсткий, громкий, и пуля — судя по тому, что она опередила звук выстрела, из винтовки — мгновенно сбила с него фуражку. Капитан тут же бросился в высокую траву, живо откатился в сторону, затем осторожно, как только мог, подполз к ближайшей сосне, и медленно выглянул из-за её корней в сторону выстрела.
Из леса вышли двое пацанов — хоть и ночь, но различить в стрелках подростков Савушкину удалось — и направились к месту, где, по их предположениям, должен был лежать убиенный ими немецкий офицер. Не найдя труп, хлопцы удивлённо оглянулись — и обнаружили за спиной капитана Савушкина. «Парабеллум» в его руках заставил подростков бросить винтовки.
Савушкин показал стволом пистолета — руки, дескать, подымите! Хлопцы подняли руки, обреченно глядя на своего пленителя.
— Сконд бендзете, хлопаки? — Савушкин понимал, что его вопрос очень далёк от правил польского синтаксиса, но тут уж не до филологических изысков…
Хлопцы молчали, лишь на глазах того, что был поменьше ростом — в свете луны блеснула слеза.
— Товарищ капитан, хто стрелял? — из темноты появился сержант Костенко, держа наизготовку свой автомат.
— Rosjanie? — изумился тот, что повыше.
— Zdrajcy! — с ненавистью бросил малорослый.
Савушкин вздохнул.
— Не, хлопаки, мы не здрайцы, мы бежали з лагеря. Пробираемся к своим. Естемы вязньями, идземо на всхуд. До Червоной армии… — Вот же чёрт, и как же их угораздило на этих мелких поляков наткнутся!
Младший, глядя с ненавистью на Савушкина, прохрипел:
— Chcesz nas zabić — zabij. Nic ci nie powiemy! — и добавил, чуть тише: — Szkoda, że cię nie zabiłem!..
Савушкин вздохнул.
— Вот что, хлопцы. Забеж свои карабины и идзь. Не потшебны вы нам. Але не пшеншкоджай нам! Розумешь? — Заправил «парабеллум» в кобуру, поднял обе винтовки (оказалось — обычные маузеровские «курцы»), выщелкнул из них затворы, засунул их в карман бриджей, а сами карабины протянул стрелкам.
Пацаны изумлённо переглянулись, растерянно посмотрели на Савушкина — и тут же, подхватив своё оружие, со всех ног кинулись в лес.
Костенко откашлялся.
— Товарищ капитан, а може, зря вы их?…
— Костенко, я слушаю твои предложения. — Сухо ответил Савушкин.
Сержант пожал плечами.
— Та бис его знае, товарищ капитан… Пацаны совсем! Шо они тут в лесу робили?
— Что-то охраняют. От немцев. Или от своих, которые иногда хуже врагов… Поэтому меняем дирекцию движения, уходим отсюда строго на юг. Второй раз я этим балбесам мишенью быть не хочу! — Помолчав и едва заметно улыбнувшись, добавил: — Фуражку мне угробили, черти. Где тут её найдёшь… Хорошо я пилотку захватил офицерскую. — Помолчав, продолжил: — Но знаешь, Костенко, что меня во всём этом представлении обрадовало?
— Шо, товарищ капитан?
— Что польские мальчишки до смерти ненавидят немцев и готовы их убивать при любой возможности. А это значит — Польша жива, Костенко! Эти пацаны вернули мне веру в поляков — хоть по стрелковой подготовке я бы им поставил жёсткий «неуд»…
Глава вторая
В которой главный герой убеждается в том, что призыв Маяковского к штыку приравнять перо — имеет под собой основание, и что филология на войне — иногда важнее винтовки…
Пробираться ночью через лес — то ещё развлечение, а если с двумя тяжеленными грузовыми мешками, то это — импреза, как говорят поляки, вообще за гранью добра и зла…
Через три часа изматывающей борьбы с густым подлеском, рухнувшими от старости и наполовину сгнившими елями и соснами, цепкими кустами можжевельника и нарастающей усталостью, когда в просветах меж деревьями начало светлеть небо на востоке — Савушкин, в очередной раз глянув на компас, скомандовал:
— Всё. Привал! Час на отдых!
Котёночкин, последние двадцать минут шедший в дозоре и потому наименее уставший — тюки несли вдвоём, пятый, постоянно меняясь, шел впереди — спросил:
— Далеко ушли?
Капитан недовольно буркнул:
— Вёрст семь, от силы… — Затем, отдышавшись, приказал: — Костенко, сыпани ещё разок табаку на наш след. Собак, конечно, тут у них нет, но бережёного Бог бережёт…