- Дай мне зонтик, - сказала она. - У тебя будет глупый вид, если ты войдешь в фойе с зонтиком в руках.
Она забрала у него зонт и улыбнулась.
- Какая досада, - сказала она. - Ты так вырос, что почти догнал меня.
- Не думаю, что я вырос, - сказал Найэл. - Скорее, ты стала как-то ниже ростом.
- Нет, - сказала Мария, - это ты вырос. И голос у тебя стал резкий и странный. Так лучше. Мне нравится.
Концом мокрого зонта она толкнула дверь на сцену.
- Потом подожди меня здесь, - сказала она. - Служитель очень строгий и не всех пускает за кулисы. Если тебя спросят, кто ты, скажи, что ждешь мисс Делейни.
- Я мог бы притвориться, что хочу получить автограф, - сказал Найэл.
- Хорошо, - сказала Мария, - так и сделай.
Как странно, подумала она, проскальзывая в дверь, еще утром я была так несчастна, страшно нервничала и ненавидела театр. Теперь же я счастлива и больше не нервничаю. И люблю театр. Люблю больше всего на свете. С зонтом в руках она, стуча каблуками и что-то напевая про себя, спустилась по каменной лестнице. А Найэл тем временем молча сидел в боковом кресле первого ряда верхнего яруса и, наблюдая, как музыканты занимают места в оркестровой яме, чувствовал, как приятное тепло постепенно разливается по всему его существу.
Хоть и сказал он себе в школе, что не любит музыку и не может играть на пианино, что-то уже навевало ему обрывок мелодии, где-то, когда-то услышанной и почти забытой; она сливалась со звуками настраиваемой первой скрипки, с горячими, слегка затхлым, напоенным сквозняками дыханием самого театра и сознанием того, что кто-то, кого он знает и любит, как некогда Маму, а теперь Марию, сидит в уборной за сценой и легкими мазками наносит грим на лицо.
Глава 9
- Они приехали и забрали тебя, да? - сказала Селия. - Вы даже не успели как следует побыть друг с другом.
- У нас было два дня, - сказала Мария.
Два дня... И так всегда с тех пор, из года в год. Найэл появляется никогда не знаешь когда, никогда не знаешь где, и вот он с ней. Всегда ненадолго. Она никогда не помнила, куда они ходили, что делали, что случалось; знала она одно - они были счастливы.
Раздражение, усталость, бесконечные заботы, трудности, планы - все забывалось, когда он был с ней. Он всегда приносил с собой странный покой и непонятное ей самой возбуждение. Рядом с ним она и отдыхала, и переживала необъяснимый подъем.
Не проходило дня, чтобы она не вспоминала о нем. Надо об этом рассказать Найэлу, он посмеется, он поймет. Но проходили недели, а она все не видела его. И вот он появляется неожиданно, без предупреждения. Она совершенно измученная возвращается после длинной репетиции, неприятного разговора или просто неудачно проведенного дня, а Найэл сидит в глубоком кресле, смотрит на нее снизу вверх и улыбается. Ей надо причесаться, попудрить лицо, сменить почему-то ставшее ненавистным платье... все забывается в мгновение ока - ведь Найэл здесь, он часть ее существа, быть рядом с ним все равно что быть наедине с собой.
- В этом был виноват Папа, - сказала Селия. - Директор школы телеграфировал Папе о том, что Найэл убежал, а он в ответной телеграмме написал: "Свяжитесь с Королевским театром в Ливерпуле". Труда догадалась, что он поехал к Марии.
- По-моему, это единственный нехороший поступок Папы за всю жизнь, сказал Найэл.
- Ему очень не хотелось этого делать, - сказала Селия. - Он позвал Труду в гостиную - в то время мы были в Мельбурне, и там стояла ужасная жара - и сказал ей: "Мальчик удрал. Что же мне делать, черт возьми?"
Селия помнила, что им приходилось постоянно включать вентиляторы. Один висел над дверью, а другой на противоположной стене комнаты, чтобы был сквозняк. Кто-то предложил закрыть окна, задернуть шторы и включить вентиляторы на всю мощность, будто от этого станет прохладнее. Но вышло иначе. Стало еще жарче. Папа весь день сидел в пижаме и пил пиво.
- Дорогая, - сказал он Селии, - мне придется сдаться. Я больше не могу. Я ненавижу этих людей и эту страну. Кроме того, я теряю голос. Придется сдаваться.
Он постоянно говорил нечто подобное. Но это ничего не значило. То была часть ритуала на всем протяжении прощального турне. Всего несколько месяцев назад в Нью-Йорке они попали в снежную бурю, и он говорил то же самое об Америке и американцах. Он постоянно терял голос. Терял желание петь когда-либо в будущем. Терял желание петь в этот вечер.
- Позвони в театр, дорогая, - сказал он. - Скажи, что я отменяю сегодняшнее выступление. Я очень болен. У меня начинается нервный срыв.
- Хорошо, Папа, - ответила Селия, но, конечно, не придала его словам ни малейшего значения. Она продолжала рисовать в альбоме воображаемых персонажей, а Папа продолжал пить пиво.
Ей запомнилось, что телеграмма пришла около полудня; Папа разразился хохотом и бросил листок Селии на стол.
- Молодчина Найэл, - сказал он. - Я никогда не думал, что у него хватит духа на это.
Но она сразу забеспокоилась. Ей представилось, как Найэл лежит убитый где-нибудь в канаве, или что его избил, несправедливо избил жестокий директор школы, а то и побили камнями другие мальчики.
- Надо сейчас же сказать Труде, - заявила она. - Труда знает, что делать.
А Папа только смеялся. Он продолжал пить пиво и покатывался со смеху.
- Бьюсь об заклад, что через шесть недель он объявится здесь. Согласна? - сказал он. - Молодчина Найэл. Во всяком случае, я никогда ни в грош эту школу не ставил.
Но Труда сразу догадалась, что Найэл поехал к Марии.
- Он в Ливерпуле, - твердо сказала она и поджала губы. Это выражение Папа и Селия знали слишком хорошо. - Вы должны послать в школу телеграмму и сообщить, что они найдут его в театре в Ливерпуле. На этой неделе
Мария там. Список ее выступлений у меня в комнате.
- Чего бы ради ему ехать в Ливерпуль? - спросил Папа. - Клянусь Богом, если бы я был мальчишкой и убежал из школы, то черта с два я бы выбрал для побега Ливерпуль.
- Дело в Марии, - сказала Труда. - Теперь, после смерти матери, он всегда будет убегать к Марии. Я его знаю. Знаю лучше других.
Селия бросила взгляд на Папу. При упоминании о Маме с ним всегда что-то происходило. Он перестал смеяться. Перестал пить пиво. Он поднял тяжелый взгляд на Труду, его тело словно обмякло, и он вдруг показался
постаревшим и усталым.
- Ну, не знаю, - сказал он. - Это выше моего разумения. Что я могу поделать со всем этим отсюда, с противоположной стороны этого проклятого Земного шара? Андре!