- Войдите.
Чарльз забыт, забыты дети; война и все ослабевшие нити жизни, распавшиеся и канувшие в небытие - о них тоже можно забыть. Надежность только в игре, в маске. В том, чем она занималась едва ли не с колыбели. В изображении из себя кого-то другого, вечно другого... Но не только в этом. В причастности к труппе, к небольшой тесно спаянной группе, к команде одного корабля.
Во время спектакля над головами кашель и тяжелое дыхание скорого поезда, грохочущего к месту назначения. Затем внезапная тишина. ОНИ снова начались.
Почему Найэл сразу не зашел и не забрал ее домой? Это меньшее, что он мог сделать - зайти за ней втеатр. Попробовать позвонить... Никто не отвечает. Где же Найэл? Что если когда взорвалась эта проклятая штука, попало в Найэла?
- Кто-нибудь знает, где сегодня?
- Кажется, Кроудон*.
Никто не знал. Никто не мог сказать с уверенностью. Стук в дверь.
- Войдите.
Это был Найэл. Волна облегчения, но ее сразу сменяет раздражение.
- Где ты был? Почему не пришел раньше?
- Я кое-что делал.
Спрашивать Найэла бесполезно. Он сам себе закон.
- Я думала, ты сидишь в первом ряду, - сердито сказала Мария, стирая с лица грим.
- Я видел пьесу четыре раза, то есть примерно на три больше, чем следовало, - ответил Найэл.
- Сегодня я была очень хороша. И совсем другая, чем в тот вечер, когда ты видел меня последний раз. Большая разница.
- Ты всегда разная. Я никогда не видел, чтобы ты дважды делала одно и то же. На, возьми этот пакет.
- Что это?
- Подарок, который я купил тебе в Нью-Йорке на Пятой авеню. Ужасно дорогой. Называется неглиже.
- Ах, Найэл...
Она вновь была ребенком, который разрывает упаковку, бросает оберточную бумагу на пол, затем быстро подбирает - оберточная бумага теперь большая редкость; и, наконец, вынимает из коробки тонкий, струящийся идиотизм, прозрачный и абсолютно никчемный, непрактичный.
- Должно быть, стоит уйму денег.
- Так и есть.
- Общественные связи?
- Нет, личные. Больше ни о чем меня не спрашивай. Надень.
Как приятно получать подарки. Почему она как ребенок сама не своя до подарков?
- Ну как?
- Отлично.
- И к телу очень приятно. Я назову его "Страсть под вязами"*.
Такси найти не удалось. Они были вынуждены возвращаться на квартиру Марии почти ощупью, прокладывая себе путь в тумане, прислушиваясь к тяжелому дыханию поезда где-то высоко под небом.
- Дело в том...
- Дело в чем?
- Дело в том, что вместо того, чтобы привозить мне "Страсть под вязами", следовало привезти гору еды в банках. Но тебе это, конечно, не пришло в голову.
- А какой еды?
- Ну... ветчины, языков, цыплят в лаванде.
- А вот и привез. У швейцара в вестибюле я оставил огромный пакет со всякой всячиной. Скоро увидишь. Цыплят, правда, нет. Но есть сосиски.
- Ах, ну тогда...
В квартире, расхаживая между спальней и кухней, она разговаривала то с Найэлом, то с закипающим чайником.
- Только посмей перелиться через край. Я за тобой слежу... Найэл, зачем ты роешься в комоде? Оставь его в покое.
- Хочу найти еще одно шерстяное одеяло. Что там лежит у тебя под гладильной доской завернутое в плед?
- Не трогай... хотя, нет. Бери. Но не пролей коньяк на подол.
- Коньяка у меня нет. А жаль. В квартире ледяной холод. У меня стучат зубы.
- Тебе это не повредит. Ты слишком привык к горячим батареям... Ну вот, потеряла консервный нож. Найэл, что это на тебе? Ты похож на негритянского менестреля.
- Это моя американская пижама. "Страсть под кизилом", нравится?
- Нет. Какие отвратительные темно-каштановые полосы... Сними ее. Надень...
- Можно и...
Над крышей прогрохотал еще один поезд. Куда? Откуда? Лучше поскорее налить грелку.
- Найэл, ты хочешь есть?
- Нет.
- А захочешь?
- Да. Не беспокойся. Если захочу, открою банку сосисок рожком для обуви. Между прочим, что такое бомбейская утка?
- Общее купе в спальном вагоне. Неужели ты забыл?
- Ах, да, конечно. Но какое отношение это имеет к нам? Сегодня ночью?
- Никакого. Просто мне надо было отделаться от Полли.
Приятное тепло чашки обжигающего чая, потом грелка в ногах. Приятная тишина - ни скорых поездов, ни хлопающих дверей и окон; лишь тиканье часов на прикроватном столике, светящиеся в темноте стрелки показывают десять минут первого.
- Найэл?
- Что?
- Ты читал в вечерней газете заметку про то, как умирающая жена одного старого полковника Нозворта попросила сыграть на ее похоронах "Ты действуешь мне на нервы"?
- Нет.
- Какая хорошая мысль. Я вот все думаю, кто бы это действовал ей на нервы.
- Думаю, старик Нозворти. Мария, как ты думаешь, чем нам заняться?
- Не знаю. Но чем бы мы не занялись, это будет восхитительно.
- Тогда перестань разговаривать...
В холле, в Фартингз кто-то ударил в гонг. Мария открыла глаза и села, вся дрожа. Она протянула руку к пробке, и остывшая вода с рокотом и бульканьем устремилась в сток за окном. Мария сильно опаздывала к воскресному ужину.
Глава 21
Селия закрыла за собой дверь детской. Все правильно, сказала она себе, все, о чем мы говорили днем: они другие, не такие, какими мы были в их возрасте. Наш мир был миром воображения. Их мир - мир реальности. Они все видят в истинном свете. Для современного ребенка кресло - всегда кресло, а не корабль, не необитаемый остров. Узоры на стене - всего лишь узоры; не образы, чьи лица изменяются с наступлением сумерек. Игра в шашки или фишки не более чем состязание в мастерстве и везении, как бридж для взрослого. Для нас фишки были солдатами, безжалостными и злыми, а король с короной на голове - надменным властелином, который с пугающей силой перепрыгивал с квадрата на квадрат. К сожалению, современные дети лишены воображения. Они милы, у них беззаботные, честные глаза, но в их жизни нет волшебства, нет очарования. Очарование ушло и едва ли вернется...
- Дети укрыты, мисс Селия?
- Да, Полли. Извините, что я не поднялась и не выкупала их.
- Ах, с этим все в порядке. Я слышала, как вы разговариваете в гостиной и подумала, что вам надо многое обсудить. Миссис Уиндэм выглядит усталой, вам не кажется?