– Мы просто были соседями!.. – перебила я.
– Ты с детства, дрянь двуличная, была в него влюблена! Знаешь, каково это? Такое выслушивать после всех твоих клятв?
– А мне каково? Учитывая, как он со мной обращается?
– Как он с тобой обращается?! В любви тебе объясняется, как напьется?
– Он издевался и ты прекрасно все понял!
– «Издевался», – Макс хмыкнул, щелчком достал сигарету и слегка приоткрыл окно. – За этот изощренный садизм его и прозвали Гестапо… Ты охренела, нет?
Он выглянул во двор с таким видом, словно вокруг стояли вражеские войска. Мощные плечи чернели на фоне ослепительно голубого неба. Цепь на шее сверкала, как змея, глотающая собственный хвост.
– Я каждый шорох из вашей квартиры слышу, – проговорил он глухо и безразлично. – А Кан вчера так орал, что его даже в «Пуле» слышали. И ты мне дальше будешь сказки рассказывать?
Я глубоко вздохнула. Проклятые стены были не из картона; из туалетной бумаги!
– Слышал бы ты, что мы из твоей квартиры все время слышим.
– А ты вой громче, чтоб заглушить!
Ярость стала невыносимой. Он слышал, как я реву? Макс обернулся. В глазах полыхал огонь.
– Я хочу знать правду.
«Все, что он сказал».
Правду…
Кан тоже ее хотел.
– Нам надо поговорить, – сказал Дима, когда я вышла из ванной, в надежде, что он уже поел и ушел. – Садись. Кофе будешь?
Польщенная, я присела. Надо же! Такой авторитетный парниша, а держится совсем как простой человек.
– Будешь или нет?!
Я кивнула, держась за съезжающий тюрбан из банного полотенца. Дима слегка успокоился. Пока он готовил кофе, – кофеварка была корейская и он знал, как с ней обращаться, – я взволнованно грызла костяшки пальцев, не в силах перестать рассматривать его спину, плечи и красивую круглую задницу, как у футболиста.
В голове звучали намеки Жанны Валерьевны. Ее вопросы о нем…
– А теперь, – Дима, поставил передо мной чашку кофе, – давай начнем все сначала. Не хочешь поговорить о том, что произошло?
Я обняла чашку ладонями, не смея поднять на него глаза.
– О чем ты?
– О том, что случилось…
– Я просто хотела спросить про Скотта, – я не закончила: Дима навалился ладонями на громко скрипнувший стол и подался ко мне так резко, что я отшатнулась резвее, чем черт от ладана.
От его горлового рыка, мой кофе подернулся коркой льда. Я напряглась, пытаясь понять, что снова не так сказала. Ирка была права: вблизи он пугал. Пугал до мурашек. Мой язык примерз к горлу.
– Ты, блядь, можешь хотя бы три минуты подряд не упоминать своего ебаря?! – проревел Кан с такой ненавистью, что я вспотела. – Я говорю про нас с тобой!..
Мое сердце выполнило сложный кульбит и мертвой уткой рухнуло на кишечник. Живот скрутило. Густо, как наяву, запахло грозой и летом: раскаленным асфальтом; душистой, омытой ливнем травой. Я вспомнила кисельно-серые сумерки, дрожь в ногах, кожаный диван в его кабинете… Свое волнение, свою боль, его напор и запах алкоголя в его дыхании.
Я слегка прикрыла глаза. Его лицо было совсем близко. Так близко, что я видела свои отражения в его черных, как пуговицы, зрачках. Совсем, как в тот вечер… Когда он слез с меня. Удивленно посмотрел на свой член и спросил, чуть нахмурив брови:
– У тебя что, месячные?..
Вынырнув из воспоминаний, я отодвинулась от него. Буркнула еле слышно:
– Тогда я действительно была девственницей… Ты слышал ведь свою маму.
Дима вне всякой логики ударил кулаком по столу. Рывком поднялся, грациозный и быстрый. В черной облегающей водолазке из кашемира и черных, джинсах, туго обтягивавших мускулистые ляжки, он был похож на актера, художника, танцора, писателя… На кого угодно, только не на братка. Я отстранено подумала, что у него должно быть, стальные, в титановом опылении, яйца. Так одеваться, не теряя авторитета, мог лишь Супермен.
Его мать была его криптонитом.
– Да заткнись ты! – рявкнул Дима вне всякой логики, затем раздраженно сел. – Идиотка! Господи, какая же ты идиотка!..
Я заткнулась, оскорбившись до слез.
Вспомнила Бонечку, которая сидя на коврике, натягивала сапоги. Надо было с ней уйти, оставив ключик на гвоздике и записку: «Суп в кастрюле, тарелки в шкафчике». Дима и без меня бы справился. Кофе же отыскал.
Вряд ли он стал бы читать мой дневник или красть заначку.
Я моргнула, опустив голову, слезы капали на руку и я торопливо обмакнула их о халат. Чего он вообще от меня хотел? Извинений за то, что напился и счел меня достаточно привлекательной?