– Возможно… Вы просто оба ей нравились.
Макс обернулся.
– Как тебе, да? Мне просто интересно. Ей он дает работу, тебе дает работу. Ее выгуливает, тебя выгуливает… Ее он трахает, это всем известно, а вот тебя, типа, нет? Вот как так? Объясни?
Это был прямой запрос на финальную ссору. Мы оба знали, что я с Димой не сплю, но… Макс достал меня.
– Он меня по пьяни девственности лишил. Доволен?
Макс тупо хлопал глазами и явно не знал, чем крыть.
– Он что… изнасиловал тебя?
Я затушила горькую, противную сигарету.
– Нет. Просто трахнул. Доволен? Если нет, могу вторую часть рассказать. Он пару классных шуток придумал.
Макс не ответил. Он хмуро закурил сигарету и коротко посмотрел на меня.
– Чувствую себя Станиславским. Не верю!
И склонил голову, глазами предложив мне аргументировать. Я лишь вздохнула: еще один.
– Вера – слишком интимна.
Вчера он окончательно утратил надо мной власть. Стоило лишь перешагнуть свою нелепую гордость, признаться самой себе, что меня не любят, как все. Чары пали. Макс сделал самое страшное, что он мог: унизил меня при Диме. Худшее было позади. Я выжила. Он больше не мог причинить мне боли.
– Как насчет денег? Дашь мне на операцию? – я знала, что он не даст.
– Ты слышала, что я сказал?! Я не хочу, чтобы ты ее делала!
– Плевать мне, чего ты хочешь.
– Посмотрим! – ответил он.
«Эмансипэ и сиськи».
В своем стремлении к независимости, я забыла две вещи: Макс платил за еду и Макс не брал с нас квартплату. Теперь он отказался спонсировать первое и заявил, что в июле придет за вторым.
Ирка и, особенно, Бонечка были мной недовольны. В квартире царили примерно те же «здоровые» отношения, что еще недавно царили между нами и Ю-Эс-Эй. В другое время я бы расстроилась, но сейчас у меня были другие проблемы. Тело от шеи до талии выло от боли. Я третий день спала сидя и верила, что эта боль никогда не кончится.
Хуже всего было то, что мои новые сиськи, синие, огромные от отека, торчали словно боеголовки, а на шрамы было жутко смотреть. И я не верила, что они когда-нибудь станут красивыми, как у Памелы Андерсон.
– …что значит, ты сделала грудь, а он потребовал квартирную плату? – щебетала в трубку маман, с которой я, наступив себе на горло, связалась.
Ее интересовало, что же произошло. Меня – пришлет ли она денег, чтобы я могла продержаться. Мать мялась и оттягивала момент. Если бы я могла шевелиться, или просто руку поднять, то рвала бы на себе волосы.
Я-то представляла себе, как она вдруг вспомнит, что я ей в трудный миг помогла. Почти что тысячу долларов отдала, чтобы она могла выглядеть «достойно» перед своим немецким бойфрендом. И вот – благодарность.
– Тебя волнуют исключительно деньги! Ты почти два года не давала о себе знать!
Я злобно расхохоталась. Отбросив приличия, напомнила ей грубо и прямо:
– Ты мне должна!
– Мне не нравится твой тон, Ангела!
– Ты их вернешь или нет?
– Сперва объясни мне, что планируешь с ними делать.
– Я планирую, – объяснила я, – купить на эти деньги билет в Германию и плеснуть тебе кислоты в лицо. Чтобы все сразу видели, какая ты лживая, ублюдочная мразь! Я убью тебя, сука! Я костьми лягу, но я доберусь до тебя и лично, слышишь, ты, тварь, тебя изуродую!
Я бросила трубку, не слушая, как она визжит, чтобы я не смела так говорить с ней. Что толку бросаться пустыми угрозами? Она меня обдурила, выманила почти что все, что я заработала. А потом продала квартиру и умотала. Теперь рассказывает, что я без всякой причины перестала общаться с ней. Словно, не в курсе, сколько стоит звонок в Германию.
Господи, благослови мою мать… раком печени.
С чего я вообще решила, что она мне поможет? Видимо, наркоз и болеутоляющие таблетки, которыми со мной поделилась Сонька, сыграли свою недобрую роль…
Оконное стекло, затемненное с улицы ночью, отразило меня. Я отпрянула, не узнав свою, распухшую в районе груди, фигуру. Присмотрелась. Господи, а ведь я теперь по-настоящему хороша… Отчаяние начало отступать. Я это сделала! Сделала себе грудь! Это не беременность, не ребенок, которого придется тянуть, забив на себя. Это – сиськи!
Мощные, силиконовые сиськи.
К чертовой матери Макса. К чертовой матери неверных подруг и нелюбящих мужиков!.. И саму мать – к черту!
В груди заныло. Но это ныли не ткани, потревоженные протезами, это ныла душа.
Повинуясь вечному зову, я подошла к окну и прижавшись к нему лицом, заслонилась от кухонного света ладонями. В четырнадцатиэтажке напротив ярко светились Димины окна. Он сидел за столом в гостиной и что-то писал. И я поняла, почему так держусь за эту квартиру.