Огонь. Великий благодетель человека. Ветки потрескивают, разбрызгивая мелкие искры. В импровизированный дымоход все еще летят капли - они на мгновение замирают над костром, чтобы тут же исчезнуть, как неуверенные в себе люди. По сути, их нет - только едва уловимый голос, как вскрик или вздох сожаления. На каменных сводах играют зайчики, вот занялась еще одна ветка, слышно, как она глухо вздыхает и потрескивает. Антон натянул теплые, сухие носки, обернул ноги портянками. Сено под ним шуршит, обнимает его, греет. Антон спокоен, он чувствует себя в полной безопасности. Как же он устал! В голове гул, глаза слипаются, руки тяжелеют. Еще немного, еще совсем немножко - и он уснет. Долгим, надежным и спокойным сном.
Спокойным? Но ведь он бросил товарищей! Испугался смерти, несмотря на бесчисленные встречи со смертельной опасностью! А Люба и Бойко, быть может, убиты. Почему он даже не попытался их спасти? Правда, он действовал, как условились. И все-таки бегство есть бегство. Иначе его не назовешь. Когда показываешь спину неприятелю - это совсем другое дело: ты делаешь врагу большую услугу, чем самому себе. Ведь главное - это бить врага, даже когда приходится отступать, не позволить ему побеждать, как бы он ни был силен. В начале войны Красная Армия тоже отступала. Но, отступая, она наносила фашистам смертельные удары, изматывала и уничтожала врагов до тех пор, пока не пробил час перейти в наступление ей самой. Теперь пускай остановят Красную Армию! Пытаются, да не могут. И мы тоже победим, потому что партизаны Болгарии - это боевое подразделение Красной Армии. Сейчас мы отступаем, потому что пока у нас нет другого выхода.
Антон, подожди! Не торопись оправдывать собственное малодушие. Твоему бегству нет оправдания. А если все-таки ты найдешь оправдание, отправляйся тогда к баю Михалу - ведь он утверждает, что силы надо копить, а кадры беречь до того момента, пока не придет победа. А когда настанет этот момент? Да и кто позаботится, чтобы он настал? Тогда, Антон, ты думал по-другому, называя такую позицию предательством. И был прав. А бай Михал? Возможно, только с позиций своего «я». К чему надрываться, если знаешь, что кто-нибудь другой изготовит кирпичи, сложит стены и построит новый дом, а тебе останется лишь радостно воскликнуть: «Мы давно дожидались этой минуты, откройте, товарищи, двери, мы с удовольствием поселимся в этом светлом доме». А как быть с теми, кого уже нет? Кто пал на горных тропах, на шоссе и пыльных проселках, в городах и селах? Вечная им память, так, что ли?… У тех, кто остается в живых, если разобраться, всегда будет дел по горло, потому что стены можно возвести быстро, а вот обживать дом приходится годами…
Дождь продолжался, перемещаясь с гор в долину. В убежище Антона - кучка погасших углей, несколько веток и мокрое сено. Наверное, совсем стемнело. И все же партизан никогда не может чувствовать себя в полной безопасности.
Антон встал, выглянул наружу. Все еще льет. Вообще-то июльский дождь для виноградников - это благо. Растет у них во дворе возле колодца одна старая лоза - листья крупные, с человечью ладонь, а ягоды - со сливу. Но от сильных дождей виноград лопается. Если дождь не перестанет и завтра, мама спрячет под навес табак, чтобы не заплесневел… Намокнет и его старая лоза у колодца.
Антон улыбнулся: маме будет приятно, если она узнает, как он переменился. Вспомнилось, как одной темной ночью, через много, много тревожных дней разлуки он постучал в маленькую садовую калитку. Мать словно ждала его, потому что сразу открыла. А когда увидала, что Антон не один, овладела собой, подавила слезы и застыла, прижав руки к сердцу. Потом накормила гостей, чем бог послал, немного успокоилась и принялась собирать их в дорогу. Антон просил:
«Не надо, у нас все есть. Если не веришь, спроси у политкомиссара Димо или у Страхила - он командир отряда».
Но какая сила остановит мать?… Она проводила их сдержанно, без лишних слов. Только встала на низкий порожек и, с гордостью глядя на них, тихо сказала:
«Будьте живы и здоровы! И берегите себя! Слышите?»
Впереди партизан ждал долгий путь, полный неизвестности. Мать догнала их в саду.
«А ты, сынок, бейся крепко, слышишь?»
«Слышу, мама!» - обернулся Антон, которого до глубины души тронули слова матери, и пошел следом за товарищами. Мать поймала его руку, и в этом скупом проявлении нежности он почувствовал все материнское тепло, всю ее боль и тревогу.
«И не будет тебе прощения, если живым отдашь свое оружие!»
Еще долго после этого у Антона горела ладонь, как будто мать так и не выпускала его руку из своей руки. Она сунула ему в карман пару кусков сахара, как делала это и раньше, в школьные годы. Возможно, ей просто трудно понять, что он уже стал взрослым…