Нет, пожалуй, больше, иначе подчиненные услышали бы голоса и бросились на помощь.
– Стреляй! Чего медлишь? - прошептал полицейский потрескавшимися губами.
– А мне не к спеху, - сурово ответил Антон. - Ты здесь подсудимый, а я судья. И когда привести приговор в исполнение - это мое дело. А приговор мой короткий: ты - прислужник убийц и сам мог бы стать убийцей, и посему пощады тебе нет.
Антон повел головой, показывая, куда идти, и полицейский понял. Парень проверял собственную выдержку - ведь в любой момент могут прогреметь выстрелы и земля содрогнется от пулеметной очереди и треска автоматов. А в сумке у него - документы, ценность которых равна столетию борьбы.
– Ты, как видно, новичок, - сказал Антон.
– Так точно… всего полтора месяца, как закончил училище, - торопливо заговорил молодой пристав, стараясь заглушить омерзительное чувство безысходности и вызвать то состояние, что люди называют спокойствием перед смертью. - Назначили меня сюда… это моя первая акция…
Антон сдвинул брови: значит, боевое крещение. Огнем «МГ» по нему, по Любе и Бойко… Может быть, вчера вечером именно он стрелял?
– А где твои люди?
– Если бы я знал, господин…
– …Если бы ты знал, ты бы давно уже сделал то, что я сейчас сделаю с тобой, - закончил Антон.
Теперь у Антона был обзор, и он убедился, что по крайней мере на расстоянии нескольких пистолетных выстрелов полицейских не видно. Но они наверняка где-то поблизости, и, если даже он убьет этого молодого субчика с новенькими блестящими погонами, ему вряд ли удастся оторваться от преследователей настолько, чтобы не привести их в отряд. Как бы ему хотелось избавиться от этого новоиспеченного убийцы, который если не сегодня, так завтра обагрит свои руки кровью бойцов.
– Говори, какие силы посланы в горы? Отвечай точно!
Полицейский, по-видимому, уловил в голосе парня некоторую мягкость и инстинктом животного - он выплыл откуда-то из глубины сознания - почувствовал, что тот колеблется. Пристав бухнулся на колени.
– Не надо, господин, мне всего двадцать четыре года…
Прошу, не надо, у меня нет врагов… В первый раз… - молил он, дрожа всем телом. Наверное, его охватил не только страх за свою жизнь, но и физический ужас перед мгновением, когда пуля коснется его груди. Он закрыл глаза ладонями.
Антон отвернулся. Он вспомнил… А ему было что вспомнить за эти партизанские годы, распадающиеся на дни и ночи, до краев наполненные горем и победами, радостью встреч и леденящей скорбью по павшим товарищам. Впрочем… Если этот останется в горах, на его место из Софии пришлют нового, а если падет и тот, пришлют еще одного, чтобы кровавый ужас продолжал витать над горами, по обеим сторонам реки, над городами и селами там, в долине.
– Итак, я спрашивал… Где они, какие силы участвуют в блокаде?
Полицейский молчал. Похоже, он медленно возвращался к действительности из тех дней, которые привели его к этой встрече… Застыли под солнцем одинаковые светлосерые воротники шинелей, лак сапог, сияние кортиков. «Господа, смирно! Для встречи господина министра…» И в снежной пелене зимнего дня медленно гаснет марш…
Антон еще раз повторил вопрос. Полицейскому наверняка хотелось сказать: «А если и отвечу, какая мне от этого польза - все равно погибать». Но он не решился. Знал, что ему нет и не может быть прощения, что прощение дается только за заслуги, да и тогда оно сомнительно. И его охватило бешенство: по сути дела, подчиненные его бросили, не попытались даже запустить одну-две ракеты, чтобы сориентироваться в этих незнакомых горах, когда спускались в долину. И он оказался один, усталый и растерянный, переждал дождь в каком-то шалаше, а когда проснулся, вокруг уже никого не было…
– Я командовал самостоятельной группой. Приказано было прочесать участок между тремя дорогами, ведущими в город, и к вечеру вернуться. Засады есть, но они, насколько мне известно, далеко. - Полицейский с надеждой смотрел на парня. И вдруг простонал, словно его осенило: - Но вы… Вам еще нет и двадцати! - И это уважительное «вы» ему представлялось спасительной соломинкой.
– Хватит болтать! - обиделся Антон, добавив с нескрываемой гордостью: - Мы, ремсисты, все такие…
Они вышли на гребень.
Гребень делил гору на две части: слева была пропасть, справа покатый склон спускался к старому сосновому бору, спокойному, темному и таинственному, с лабиринтами-оврагами и еле заметными тропинками, ведущими неизвестно куда. Они стояли, выпрямившись во весь рост, а под ними расстилался целый мир. Полицейский ждал развязки. Антон прикидывал, стоит ли стрелять здесь, на вершине горы, которая отделяет свой мир от чужого - обреченного, но все еще сильного.