Не так давно я на университетской сцене выступила с танцем дьяволицы под Апокалиптику. Вот Кавалеров и искал исполнительницу “дьявольского” номера, потому что ему сказали, что просто читать стихи на сцене – скучно. Но прочесть их надо было – это было условием конкурса. Так он оказался в нашей комнате. А после выступления не исчез.
– Разве дьяволицы носят что-то, кроме черного? - его глаза скользят по моему телу, и я чувствую этот взгляд кожей. Я невольно задерживаю дыхание, а по телу бегут мурашки. Да что ж это такое?
Вот что заставляет меня нервничать. Его взгляд, который я ощущаю как настоящие касания.
Не зря я вчера потратила кучу времени, чтобы выбрать себе наряд на сегодня. В чем-то чересчур женственном мне бы было неуютно. Поэтому на мне светло-розовый костюм, так подходящий к моим светлым волосам. Гладко зачесанные и убранные в пучок, они вместе со строгим костюмом и босоножками на небольшой платформе подчеркивают мое настроение и мои намерения говорить только о работе, оставив прошлое… в прошлом.
– И тебе привет! Анна, все остальное – лишнее. Думаю, мы можем начать, - мои слова, кажется, никак его не задевают, потому что он продолжает:
– Конечно, АННА, мы можем начать, – нарочно выделяя моё имя, произносит он, глядя на мои губы. Кроме этого маленького нюанса, тон его не меняется, а по выражению лица ничего невозможно прочесть. – Сейчас я покажу тебе то, что у нас есть и что мы еще не выставляли на торги. А вечером мы можем поехать и посмотреть то, что есть в наших магазинах в городе. Будешь кофе? Я попрошу, чтобы нам принесли прямо на склад.
Мы входим в невзрачное помещение с серыми стенами и бетонным полом. Но для меня она как сокровищница. В таких вот невзрачных помещениях порой можно увидеть предметы, которых больше не увидишь нигде в мире. Вот стоит большая фарфоровая ваза с изображенными на ней девушками в кимоно посреди сада. Да, красиво. Но когда знаешь, что она была сделана в шестнадцатом веке, и сохранилась до сегодняшнего дня без единой трещины, начинаешь испытывать трепет. Или ещё лучше: маленькая глиняная тарелочка, потемневшая от времени, с трещиной по краю. Если бы я своими глазами не видела, как подобная тарелочка “ушла” на аукционе за три тысячи евро, никогда бы не поверила.
– Поразительно! Как вы это находите? - не могу не задать этот вопрос, который мучает меня вот уже десять лет, и чужому человеку этот вопрос не задашь.
Не смотря на то, что мы не виделись столько лет, я чувствую, что могу задать ему этот вопрос, и это не будет звучать неуместно.
Много лет назад я всегда могла обратиться к нему с любым вопросом. У нас были те отношения, где каждый мог говорить откровенно обо всем, что бы он ни чувствовал. Хотя нет, неправда. Он, он мог говорить обо всем откровенно. Столько времени ему понадобилось, чтобы та закрытая девочка, какой я тогда была, начала относиться к его словам всерьез. Но та девочка знала, что может спросить его о чем угодно. И он честно ответит.
– Чаще всего приносят обычные люди - им вещи остаются от родителей. Мы порой и сами поражаемся, что может передаваться по наследству в обычной семье, - он переводит взгляд на меня и произносит чуть тише, – Ань, как ты попала в эту сферу? Ты же в университете хотела учить детей французскому.
В первый раз за два дня позволяю себе посмотреть ему в глаза:
– Выросла и поняла, что кроме того, что мне нужна работа, которая мне будет нравится, мне еще нужны деньги. Сначала это воспринималось как работа, но потом я прониклась. Красотой этих предметов, их историей. Оказалось, что это не только работа с интересными вещами, но и хорошие деньги. А ты?
Не спешит отвечать, не спуская с меня глаз. Я чувствую, как пространство между нами накаляется. Не выдерживаю этот взгляд и отвожу глаза.
Но он, видимо, все еще смотрит на меня, потому что я чувствую, как плавлюсь под его взглядом. Будто он проводит кончиками пальцев по моим скулам, добирается до губ, очерчивая сначала верхнюю, а затем нижнюю. Губы начинают пылать, и я невольно раскрываю их, как в ожидании поцелуя. Дыхание становится частым и поверхностным. Мысль, что мне срочно надо взять себя в руки, пробивается сквозь обволакивающий меня туман. Но я не могу. Мое тело предает меня. И дело даже не в том, что у меня долго не было мужчины. Один его взгляд пробуждает во мне чувствительность, которой, казалось, я не обладаю.
Блуждаю глазами по часам, картинам, висящим вплотную на стенах и почти их скрывающих, статуэткам в громоздких витринах, украшенных искусно вырезанными мифическими существами. Мне нужно за что-то зацепиться, хоть за что-нибудь, чтобы вырваться из плена этих глаз. Поэтому беру в руки первый попавшийся предмет и спрашиваю.