И я потеряла деньги из-за него?
— Это уж точно. Вы даже не подумали о том, что возможно ваши действия могут противоречить моим религиозным убеждениям.
— Мицкевич, какими мы умными словами можем говорить… — откровенно заржал Воронцов. — И где ты эту религию подцепила? Не заразно?
— С родителями год жила в Иране. Там у меня была няня мусульманка. Она часто читала мне религиозные книги. Хоть я и не приняла ислам, но многих правил Корана придерживаюсь и по сей день.
— Иран? Ты жила в Иране? — спрашивает удивлённо, пока мы идём к лифту.
— Всего год. Наша семья часто переезжала из одной страны в другую из-за бизнеса отца, — рассказываю вполне спокойно.
Ничего такого я не рассказывала, поэтому не переживаю.
Обычная жизнь.
Трагическая история.
Маленькой девочки.
— Так ты у нас из богатых деточек. Золотая молодёжь, так сказать? — ухмыляется он и нажимает на кнопку семнадцатого этажа.
— Нет, я никогда не была представителем этих пустоголовых, — фыркаю. — Да, в детстве я просила у родителей игрушки, но очень редко. Я не видела смысла в куклах, мишках и прочей ерунде. Меня привлекали настольные игры, шахматы и книги.
— А сейчас? — спрашивает, внимательно смотря на меня.
— А сейчас у меня нет времени на это всё. Работа, учёба, дом, — пожимаю плечами и отворачиваюсь.
— Если твой отец владел бизнесом, то почему ты сейчас не владеешь им? Почему сама зарабатываешь?
— Какая разница? — поворачиваюсь к нему, ожидая, увидеть ухмылку и злорадство, но вижу правдивую заинтересованность.
— Прогорел? — выдаёт догадку Воронцов.
— Да, — вру.
А хотя, это правда. Бизнес прогорел… вместе с папой и мамой. Живьём.
— У тебя классная бабушка. Мне бы такую, — заметив печаль в моих глазах, меняет тему Воронцов.
— У тебя нет бабушки? — спрашиваю его удивлённо.
— Нет, у меня есть только отец, сестра и дядя, — счастливо улыбается. — И племянники.
— А мама? — спрашиваю нахмурившись.
— Ну и она, — бросает как-то небрежно и улыбка сходит с его лица.
Почему он это сказал так?
До этого он говорил, что ему важно, чтоб он приехал на отдых с девушкой из-за мамы, а здесь он даже её в список не включил… Странно.
— У меня только бабушка, — отвечаю и выхожу в открытые дверцы лифта на семнадцатом этаже.
— Ева, а что случилось с твоими родителями? — прилетает мне в спину неожиданный вопрос.
— Я не хочу об этом говорить, — сквозь зубы цежу, не оборачиваюсь. — Их нет! Они умерли!
— Извини, — тихо говорит он и я разворачиваюсь с удивлёнными глазами.
— Извини? Кирилл Воронцов умеет извиняться? — хлопаю ресницами, глядя на него.
Закатив глаза, он идёт вперёд и останавливается у одной из дверей. Достаёт ключи из кармана и вставляет их в дверной замок. Пока он проворачивает ключ, замечаю на его ключах необычный брелок. Такой обычно дети делают родителям.
— Прошу, — открыв дверь полностью, приглашает Воронцов.
Делаю пару шагов и оказываюсь в полностью тёмном коридоре. Слышу, как в квартиру заходит и сам Воронцов, а затем щёлкает выключатель.
Мы оказываемся в небольшой практически серой квартире-студии. Тут веет холодом и одиночеством. Уютно, но чувствуется, что тут редко бывают. В квартире нет души и тепла, который обычно присутствует в домах людей.
— Я пока пойду вещи соберу, а ты можешь себе кофе сделать. Пошарь по ящикам и найди всё нужное, — говорит Воронцов.
— Спасибо, — благодарю его, но он уже скрылся в спальне.
Пройдя до кухни быстро нахожу всё необходимое, только вместо кофе решаю сделать чай. Наполняю чайник водой и ставлю на специальную подставку, что греет воду.
Минуту честно жду, но потом, чтобы скоротать время, начинаю перемывать посуду из раковины.
Ну, а что? Мне несложно. Там всего три кружки и одна тарелка.
— Что ты делаешь? — ловит меня за мытьём кружки Воронцов.
От неожиданности подпрыгиваю и чуть ли не роняю последнюю немытую кружку.