— Жена — красавица. Красавица! — оценил отец, тряся ему руки и заглядывая в рот, словно изучая его зубы. — Поздравляю!
— Мы не венчаны, — сказал Штрауб, не понимая его и сопротивляясь его радости.
— Ничего! Анархия — мать порядка, — вдруг произнес он неожиданно серьезно. — Вначале не венчаны, а потом повенчаетесь, и будет еще крепче.
Он подвел сына к окну и, приблизив свое лицо к его лицу, спросил:
— Так, значит, анархизм?
— Анархизм, — хмуро ответил Штрауб.
Отец потряс ему руку выше локтя.
— Превосходно!
— Что превосходно?
— Превосходное слово. Помещик, всем понятно, никому не нужен.
Штрауб заинтересовался горячностью отца.
— Кто же вам нужен?
Отец стукнул себя кулаком в грудь, и лицо его так побагровело, что седые усы и брови выделились особенно ярко.
— Кто нужен? Собственник нужен! А собственнику нужна земля.
— Помещик тоже собственник.
— Из помещика армии не составишь. А все понимают, что только армия защитит собственность. Помещиком не хотят быть!.. То есть сейчас, — поправился он. — Но каждому хочется иметь собственное поле. Собственное! Свое! Навсегда. На веки вечные, в собственность!
Слово «собственность» он произносил, свертывая рот в трубочку и словно выпуская изо рта какой-то золотой и звонкий шар. И казалось, что шар этот катится откуда-то покатом, катится неудержимо и катится так вкусно и приятно, что во рту у Эрнста появились слюни. Эрнст вышел к дверям столовой и крикнул через коридор:
— А что у нас на обед сегодня?
Отец воскликнул:
— Какой там обед! Именно сейчас надо выяснить самое главное.
— Что же?
— Главное в анархизме. Ведь Советы мне земли не дадут? В собственность?
— Вам, я думаю, ни в собственность, ни даже в пользование не дадут.
— Но отдохнуть-то мне от войны хочется?
— Много вы воевали, — сказал, улыбаясь, Штрауб. — Лучше нам, папаша, пообедать. Шура! Накрывайте на стол.
Прислуга, откормленная, грудастая, с веселыми черными глазами, изредка поглядывала на хозяина как-то особенно ласково, стучала тарелками и бесшумно раскладывала ножи. Штрауб слушал отца и в то же время смотрел на столь огромные плечи прислуги, словно та после войны тоже собиралась отдыхать, и родить, и кормить сразу чуть ли не пятерых. Она слушала внимательно разговоры о земле, и Штрауб вспомнил, как недавно, ночью, когда Вера Николаевна ушла к подруге, он вернулся домой один, и Шура открывала ему дверь, и он вцепился в нее, а она ответила только одно: «Поздно, поди, жена сейчас придет». И было странно, что этот поступок не имел никакого значения и ничего не изменил в его отношениях с женой.
Он повернулся к отцу и спросил:
— И беднякам надо земли?
— Конечно.
— В собственность?
— Предпочитаю — в собственность.
— Но если большевики обещают им земли не в собственность, а обещают для пользования, и много, и потом еще добавят землю, отнятую у кулаков, у собственников, вряд ли мужики будут бороться вместе с анархистами за их довольно сомнительную собственность?
— Не будут бороться.
— Так в чем же дело?
Отец сказал решительно:
— Вот и нужно Советскую власть спутать с анархизмом! Чтобы сам черт не разобрался. А затем: анархия — мать порядка, и крышка, всяк имеет свой кусок!
Отец указал на прислугу:
— Тоже красивая! Вообще вся жизнь у тебя красивая.
— Всей жизнью не буду хвастаться.
— А что?
Эрнст помолчал. Немного погодя он спросил:
— Значит, вы анархист?
— Угадал! — широко раскрывая большой рот с бурыми остатками зубов, прокричал отец.
— Удивительно!
— А чему удивляться? Мне надо землю и землю навсегда, в собственность. Вот почему мне не удивительно, что весной прошлого года у Махно было двадцать человек, в сентябре — четыреста, а сейчас, я думаю, тысяч сорок!
— Ну?
— Ей-богу. К половине года и до полумиллиона развернет! — сказал отец и беспокойно захохотал.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Стукнула входная дверь. В коридоре послышались голоса: возбужденный и в то же время тревожный голос Веры Николаевны и тоже возбужденный, но уверенный мужской голос. Этот голос был знаком Штраубу, но трудно было припомнить, кому он принадлежит. Штрауб встал.
Не успел он обойти стол, как в дверях, задев серые балаболки портьер, показалась Вера Николаевна. В руках она держала большой торт в зеленой коробке.
Торт изображал нечто расплывчатое, весеннее, а сверху был украшен большой красной розой из сахара.
— Красиво! — воскликнул отец, всплеснув руками.