Лазаревский Борис Александрович
Пари
Борис Лазаревский
Пари
Только возле Маруси я и отдыхал, да, кажется, и она со мной чувствовала себя неплохо. Вероятно, нас так соединяла полная противоположность и характеров, и лет, и всей жизни.
Я был горожанин -- петербуржец, она -- деревенская барышня. Я пережил много счастья и горя, глубоко врубившихся в мою душу, а Маруся -- только несколько сентиментальных эпизодов. Каждый мой рассказ был для нее интересной новостью, и каждое ее милое наивное слово -- давно забытой мечтой для меня.
В этом большом, утонувшем среди верб и тополей, украинском селе только я да Маруся жили, как птицы небесные. А все остальные люди сеяли, жали и в житницы собирали и потому часто ссорились, и думали о доходах и расходах, всякую деятельность понимали, как выгодное или невыгодное предприятие. Любовь понимали только, как легальное или нелегальное сожительство.
Впрочем, жил здесь еще один человек -- местный священник, о. Алексей, который и рад был бы заниматься чем-нибудь практическим, но "ружная" земля была очень невелика, и выкроить из нее какое-нибудь хозяйство было трудно, а крестьяне интересовались церковью постольку-поскольку это касалось крестин, свадеб и похорон, когда можно было хорошо выпить и закусить. У о. Алексея, почти поневоле, было много свободного времени, и он больше других читал, думал и наблюдал. Любил он и поспорить за бутылкой пива.
В это лето погода была плохая: весь май и почти до конца июня дождь. Зато потом сразу и надолго наступили светлые дни с ярко-синим небом и тихими золотыми вечерами.
В один из таких вечеров я вместе с небольшой группой местной интеллигенции (следовало бы взять это слово в кавычки, но можно и без кавычек) отправились гулять в поле.
Мы с Марусей, по обыкновению, отстали. Уже садилось солнце. Справа и слева колыхалось желтое море почти спелой ржи. Голубые "волошки" (васильки) пестрели в ее бесконечных волнах. Нежно и несмело звали своих возлюбленных перепела: фить-питить... Зеленел впереди широкий луг -- остаток реки. Дальше фиолетовой полоской наметился лес, до которого было верст восемь.
Ст-еп широкий
Кра-ай весэ-элый...
запел кто-то впереди.
-- Ну, и чем же все это кончилось? -- спросил я Марусю.
-- А ничем! Этот почтовый чиновник приехал к нам. Ну, его почти что не приняли... Он сам понял, что лучше уехать. Ну, а потом он меня подстерег в уездном городе... Зачем-то надел черкесский костюм. Здесь этот глупый человек снова объяснялся мне в любви, плакал, мотал головою и обещал застрелиться, если я не выйду за него замуж, а мне только было смешно...
-- И не застрелился?
-- Ну, конечно, нет. И всегда, всегда выходит так, что я нравлюсь тем, которые не нравятся, мне. Папа и мама были очень рады, что эта история окончилась, говорили: во-первых, небогатый, а во-вторых -- дурак... Это правда. Затем был еще судебный пристав, а, впрочем, Бог его знает, может, он и не судебный пристав, так о нем и говорить не хочется, -- ей-Богу, похож на военного писаря.
Маруся помолчала, вздохнула и с тоской в голосе протянула:
-- А теперь новое несчастье!
-- Какое?
-- Да Костя. Этот уже и университет окончил, и папе с мамой нравится, и средства у него есть. А только...
-- Что, а только?
-- Не люблю я его!
-- Дда... Это причина немаловажная!..
-- Уже и его отец к нам приезжал и все хозяйство осматривал, а в воскресение мы поедем туда...
Маруся опять замолчала. Я мечтал о том, как было бы хорошо идти с ней рядом всю жизнь.
Впереди вся наша компания уже спускалась вниз к лугу -- видны были только головы. Я ускорил шаги. Душистая рожь осталась за нашими спинами. Повеяло чуть увядшим сеном. Земля под ногами стала мягче, как неостывший асфальт, и воздух вдруг потеплел. Только часть травы была скошена, но боявшийся дождя владелец уже успел сложить ее в несколько небольших душистых стожков. Под одним из них расположилась наша компания.
Когда мы подошли, уже горел небольшой костер из бурьяну. Его разложили в защиту от комаров. Сырые стебли горели плохо, пламя едва было видно, но дым подымался тихим, широким, голубым столбом прямо к небу, как от жертвенника Авеля.
Ой, гиля-а, гиля...
начали в терцию контральто и дискант.
Гу-усоньки -- и на став...
мягко и протяжно вступил хор. И дружным allegro подхватили и загудели басы:
Добры вечир дивчино,
Бо я ще-е не спав...
Я закурил от костра папиросу и ходил взад и вперед. Слышно было, как выделяется свежий голос Маруси: