— Запах усиливается? — проговорила Савитри.
— Да, запах становится сильнее.
— Я вижу, как Эрих-Грегор подходит к Шиве, — док покрепче вцепилась в руку дергавшегося Шутте. Он напоминал спящую собаку, которой снится погоня. — Шива что-то говорит ему…
— Я спрашиваю, где профессор Виллар. Шутте отвечает, что профессор задерживается, но вот-вот подойдет, нужно лишь подождать. Этот тип говорит без остановки, как будто задался целью заставить меня смеяться, но добивается противоположного. Я с трудом подавляю в себе раздражение.
— Спустя пятнадцать минут что-то начинает происходить… — Савитри примолкла, потом вдруг вздрогнула всем телом: — Не вижу, но я их чувствую! Прости и помилуй, да их множество!
— Кого?! — вскрикнули мы все, кто не был в трансе.
— Сотни, тысячи нитей! Они плывут в дыму курильницы, тянутся в Шиве, проникают в него, а он ничего не замечает!
— Что за нити? — переглянулись Варуна и Аури. — Что это за нити, Савитри?
— Я не могу понять. Я их только ощущаю. Они разрозненны, но, кажется, представляют собой что-то живое. Не одушевленное, но живое. И очень, очень отвратительное… Затем Эрих-Грегор выходит. Я начинаю слышать жуткую музыку, — она закричала и часто задышала, словно распятая между погруженными в транс мужчинами, но контакт рук не прервала, сдержалась. — Она ужасна, кто мог выдумать такой кошмарный мотив?! — отдышавшись, Савитри отерла пот с щек о плечи. — Шутте снова разжигает уже почти погасшую курильницу, а потом достает из стола профессора информационный кристалл… активирует голограмму…
Кажется, в этот раз вскрикнул и я. Шумно выдохнула Аури. Виллар как-то сжался. Только Варуна сделал жест, без слов гласивший: «Это я и подозревал!»
— Когда этот недоумок наконец убрался в смежную комнату, профессор Виллар включил свою голограмму и извинился за то, что вынудил ждать. После этого он начинает расспрашивать меня о том, как было бы лучше сыграть покушение Чандрагупты Второго на своего старшего брата с целью получения монаршей власти на севере Индии. Из комнаты снова выбирается этот клоун и начинает нести чушь, временами перебивая профессора. Но тот не обращает на него внимания. Я отвечаю, но чем дальше, тем больше осознаю, что мы попросту теряем время. В конце концов, с какой стати в подобных обсуждениях должны участвовать «наджо» — и даже не вайшва, а Исполнитель-Танцор?!
— Нити продолжают плыть, ложась на дым. Я чувствую, как они ускоряют свое течение… Шива и лжепрофессор продолжают о чем-то говорить. Я сейчас слышу только эту ужасную музыку… — Савитри снова утерла пот, склоняя голову то к одному плечу, то к другому и проводя щекой по ткани комбинезона.
Снова Шива:
— В конце концов я намекаю профессору, что лучше бы ему обсудить этот вопрос с подчиненными профессора Аури и с нею самой. Виллар соглашается и отпускает меня. Я ухожу к своему кару.
— Выждав немного, Шутте идет вслед за Шивой. Я все еще чувствую присутствие этих нитей и приглушенную музыку. Шива уезжает, Эрих-Грегор бросается к лифтам и чуть позже него оказывается в нашем секторе. Мы уже начали цикл в Гаване, и Шутте останавливается у двери нашего ангара. Шива, что ты ощущал все это время? Вспомни в деталях!
— Ничего особенного. Впрочем, одна странность все же была. Я никак не мог избавиться от злости. Обычно я отхожу очень быстро, но в тот раз готов был вернуться и избить этого клоуна. Очень жалел, что не съездил ему по морде у Виллара. А потом мы начали цикл в Гаване…
— Я продолжаю видеть Шутте. Он все еще у нашего ангара, — Савитри всхлипнула и покачнулась в кресле. — Вот он начинает озираться, чего-то пугается и мчится по коридорам. Как результат, он теряется, попадает в заросли в одном из тупиков и застревает там на четыре дня. Я продолжаю чувствовать нити, даже сидя в вимане вместе с вращающимся в «Тандаве» Шивой… Ах! Вот! Вот только что! Эти ощущения пропали! Система дает сигнал, что Танцоры достигли противоположного берега темпорального тоннеля… Я… приказываю вам, Эрих-Грегор Шутте и Шива: на счет «пять» вы проснетесь здесь и сейчас. Один…
Шива вернулся на несколько секунд раньше Шутте и первым делом спросил:
— Я не бранился?
По лицу Савитри текли струйки пота, а безжизненные обычно глаза лихорадочно светились.
— Остановись! — крикнул ей Варуна.
Она неловко, снопом, завалилась вбок. Мы подхватили ее почти одновременно — я и учитель.
— Всё! Хватит! Довольно! Стоп! — он похлопал дочь по щекам.
Савитри дернула ресницами, зрачки закатились, и она потеряла сознание.
— Отнеси ее в каюту и посмотри, чтобы с ней все было нормально, — велел Варуна, сгружая девушку мне на руки. — Как договаривались.
Я кивнул и торопливо понес ее по коридору в секцию жилых помещений. Мне хотелось поскорее вернуться и узнать, какова разгадка. Но в то же время меня тревожило состояние дока: вот уже второй раз я стал свидетелем того, что бывает при форсировании мозговой деятельности у Савитри. Она перенапряглась, хотя сложность задачи была средняя. И представлять не хочу, что может случиться, если она подключит всю мощь…
В каюте я уложил ее на кровать и укрыл пледом до подбородка. Кожа ее лица, смуглая от природы, теперь приобрела неестественную бледность и покрылась мраморными прожилками, как будто истончала до состояния кальки.
— Воды, — приказал я роботу-СБО, а сам, послушав, бьется ли сердце девушки — оно билось очень слабо, — принялся через плед растирать ее плечи, руки, туловище, ноги, чтобы разогнать кровь по жилам и согреть.
Это дало нужный эффект: веки задрожали, она снова всхлипнула, начиная приходить в себя.
— Выпей! — я приподнял Савитри с подушки, поддержав под лопатки, и напоил из принесенного роботом стакана. — Какая ты ледяная…
Она лишь что-то промычала, бессмысленно водя зрачками из стороны в сторону. Я стал растирать ей ладони, следя, как уплотняется, теряя прозрачность, кожа на лице, как обретает прежний цвет. Постепенно вернулся легкий загар и даже румянец, а под моими пальцами ощутимо затрепыхался пульс. Высвободив одну руку, Савитри осторожно, на ощупь, дотянулась до моего лица и стала касаться лба, носа, щек, губ. Тогда я поймал ее кисть и поцеловал в сплетение голубоватых венок на запястье. Девушка замерла, прислушиваясь к чему-то.
— Тебе лучше? — спросил я, снова пряча ее слабые руки под плед — согреваться дальше.
Она разлепила спекшиеся даже после выпитой воды губы и едва слышно ответила вопросом на вопрос:
— Ты ведь уйдешь, огонек, если я скажу «да»?
На самом деле я теперь разрывался на две части. Мне хотелось быть одновременно и там, и здесь.
Чтобы не врать, поскольку точного ответа не знал сам, я поцеловал ее, и на этот раз в губы, но так же невесомо, как в запястье. И, может быть, прибавил ей тем самым сил: Савитри выдернула руки из-под пледа. Ухватив меня за плечи, приподнялась и прижала свои губы к моим так чувственно, что мое недавнее намерение сломя голову лететь за разгадкой померкло, зато всколыхнулись совсем другие помыслы. Самое главное, что я наконец понял: именно этого, именно ее мне не хватало последние два года. Озарило, как откровение.
— Если не хочешь видеть мои мертвые глаза, — прошептала она, — погаси свет.
— Я хочу видеть тебя всю, — ответил я.
Не знаю, сколько прошло времени. Нас никто не беспокоил, не вызывал, и мы немного выпали из этой реальности. И глаза ее не были мертвыми: я смотрел в них в самые упоительные мгновения нашей близости, и там, на глубине, на самом дне дымчатых зрачков, сиял таинственный огонек, похожий на далекий маяк, к которому меня звали…
Потом я, положив голову ей на грудь, слушал тяжелый и частый перестук сердца, а она стала рассказывать о том, о чем не успел поведать в суматохе Варуна, и сердце постепенно выровняло ритм: