Крепкие руки взяли меня за подбородок, приподняли голову, и я увидел его живое лицо, размытое по краям. Моё сознание затуманивалось всё сильнее, но всё же я различил мрачное сожаление в его глазах и голосе.
– Декин попросил, чтобы я вытащил тебя отсюда и подыскал место в моём доме, но благодаря твоим вчерашним приключениям, теперь это вряд ли возможно. Боюсь, на мою совесть ляжет слишком большой груз, если я предоставлю убежище тому, кто убивает солдата.
Эти слова вызвали глубоко во мне шквал ужаса, пускай и ограниченный, поскольку трубка и болезненное, истощённое состояние не давали ему разрастись.
– Но не волнуйся, – продолжал сэр Алтус. Теперь его голос звучал ещё более отдалённо, так что, казалось, он говорил с дальнего конца очень длинного туннеля. В то время его слова лишь едва цеплялись за мой разум, так что для сочинения этого отчёта мне пришлось угадывать большую их часть. Однако я мог бы многое поставить на их точность, если бы сэр Алтус мог её подтвердить – чего, как знают изучающие историю, он сделать определённо не может.
– Не потащу я тебя и на суд к новому герцогу, – думаю, именно это он говорил, пока я быстро соскальзывал в беспамятство. – Та сука, которая ему так нравится, наверняка подтвердит твоё участие в банде Декина, и тогда я уже ничего не смогу для тебя сделать. Нет, парень, тебя ждут Рудники. К счастью, как раз приехал цепарь, забрать отбросы из темниц лорда Дабоса. Он берёт двадцать шеков за каждую заблудшую душу, которую доставит на Рудники, так что нетрудно было уговорить его взять ещё одного. Тот парень, который так хотел вспороть тебе живот, наверняка будет беситься от ярости, но серебряный соверен его успокоит, особенно когда я скажу, куда тебя отправили. А спустя некоторое время на Рудниках, ты, возможно, подумаешь, что верёвка и вспоротый живот были бы предпочтительнее…
Я знаю, он говорил что-то ещё, но для меня те слова навеки утрачены. Помню, как смотрел на сапоги, которые быстро скрывало чёрное облако, а его голос становился скорбной бессловесной погребальной речью. С тех пор я несколько лет не видел сэра Алтуса Левалля, а когда увидел, во мне закипел сильный гнев – несмотря на всё, чем я был ему обязан, и в отличие от сожаления, которое будят во мне мысли о Декине. Да, сэр Алтус меня спас, так что я не должен испытывать к нему ненависти, но ещё он меня обрёк, и потому я его ненавижу.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Я проснулся от песни – не особенно мелодичной, да ещё и на языке, которого не знал, – зато исполняли её с энтузиазмом под стать громкости. Я моргнул, стряхнув с век засохшую кровь, и поднял голову, тут же сильно обо что-то ударившись, поскольку поверхность, на которой я лежал, резко дёрнулась. Зрение оставалось затуманенным и ограниченным, но качающийся пол и скрип осей сказали мне, что я в какой-то телеге. А вонь от пота и застарелого дерьма сказали мне, что я не один.
– Спящая принцесса всё же не сдохла, – прокомментировал голос, и затуманенное поле моего зрения сместилось на бледный смутный овал. Голос был женским, но немного скрипучим, а акцент говорил о корнях за пределами Марки. «Из южных герцогств», – подумал я.
– Впрочем, может ещё один, в голову ударенный, – продолжал голос, а я, разинув рот, всё смотрел на его владельца расфокусированным взглядом. Лицо придвинулось ближе, и я различил нахмуренный лоб над маленькими, проницательным глазами. – Ты дурачок? – медленно спросила она. – Слова знаешь?
– Я знаю, блядь, слова, – раздражённо пробормотал я, стряхивая замешательство. Я попытался поднять руку и оттолкнуть эту инквизиторшу, но оказалось, что запястье заковано в кандалы на короткой цепи. От острой боли из-за впившихся в руку железных оков с губ сорвалось шипение, а глаза чуть увлажнились, отчего зрение, к счастью, чуть прояснилось, и теперь я мог разглядеть, что меня окружает.
Первоначальное недоумение при виде неба, разрезанного на ряд неровных квадратов, сменилось горьким огорчением, когда я понял, что смотрю через клетку. Прутья из плоских железных полос составляли ящик, соединения которого крепились толстыми болтами. Мой опытный взгляд быстро отыскал пятна ржавчины, но совсем немного, а это значило, что клетку сломать непросто. Я увидел лес по обе стороны от телеги, которую, как я с тревогой отметил, сопровождало шестеро военных на лошадях в незнакомых серо-чёрных ливреях. Я понял, что моё внимание моментально приковал к себе лес, состоявший в основном из высоких сосен, поднимавшихся из одеяла покрытых инеем папоротников. Это был не Шейвинский лес, который я так хорошо знал.