Этот метод, родившийся в мертвящей обстановке высших штабов, где война приобретает вид схем, жестоко отомстил тем, кто его культивировал. Мольтке ни разу до исхода Марнской битвы не посетил фронта (впервые необходимость тесного общения с боевой действительностью учел сам верховный главнокомандующий император Вильгельм, который сделал неудачную «вылазку» в Шалон 8 сентября). Но не это самое худшее — гораздо хуже, что Мольтке свою теорию невмешательства возводил в принцип. Невнимание к тому, что делали корпуса, дивизии, полки и батальоны, привело к тому, что начальник штаба германского главного командования оказался оторванным и от армии. Дело не в том, что сам он сидел в 180 км от наиболее важного участка фронта; здесь надо напомнить, что французская главная квартира находилась в Шатильоне на Сене в 100–150 км от фронта, и что Жоффр после начала сражения не покидал ее ни разу. Гораздо серьезнее тот факт, что связь с командующими 1–й, 2–й и 3–й армиями почти совершенно отсутствовала. Здесь Мольтке забыл предуказания Шлиффена, забыл вообще азбуку стратегического руководства. Начав с того, что командующие армиями не нуждаются в его опеке и в срочном случае поступят по своему разумению, Мольтке кончил тем, что вообще ничего не знал о положении этих армий. Телеграфной связи с тремя указанными армиями не было вовсе. Радиосвязь работала совершенно неудовлетворительно; сообщение Клюка от 31 августа в 22 часа было, вследствие помех, передано с радиостанции 1–й армии лишь 1 сентября в 16 ч. 30 м. и принято в Люксембурге в штабе только поздно ночью 2 сентября. Это было обычным явлением. Германское главное командование питалось главным образом перехваченными радио, которыми обменивались между собой армии, сомнительными агентурными данными и… газетами. Понятно теперь, как получилось нелепое положение, когда начальник штаба германского главного командования не знал, что делается с его армиями и даже, где собственно они находятся[294].
а) Посылка подполковника Хенча 8 сентября
Директива Мольтке от 4 сентября ясно указывала на то, что нарастание опасности на правом крыле стало лейтмотивом его стратегического руководства. Уже эта директива предписывала переход к обороне на западе, сохраняя наступательную задачу лишь армиям восточного крыла. Этот момент нужно здесь подчеркнуть, так как от него тянется нить к конечному решению об отступлении. 5 сентября в 11 ч. поступает радио от 1–й армии в котором она сообщает о продолжении преследования противника южнее Марны. Мольтке по обыкновению опасается немедленного и активного вмешательства в действия командующего армией. Но так как продолжают поступать данные о переброске французских транспортов к Парижу, в штаб 1–й армии посылается подполковник Хенч с поручением «побудить 1–ю армию к отступлению позади Марны». Вскоре сообщение от 2–й армии подтверждает опасность наступления крупных сил противника со стороны Парижа. Помимо того, еще неприятные сообщения: угрожает десант англичан в Бельгии; из Архангельска отправляются сюда же русские войска. Это последнее и гнетущее сообщение было передано начальнику штаба все тем же подполковником Хенчем, начальником разведывательного отдела, с особой отметкой о его важности[295]. Мольтке крайне обеспокоен этой угрозой сообщениям германского войска. Неоднократно он указывал своим сотрудникам на красное пятно, обозначающее город Лилль, со словами: «Отсюда грозит опасность». Во второй половине дня получено донесение от 1–й армии, посланное 4 сентября; в нем между прочим Клюк просит о посылке ему подкреплений, 3–я армия осталась 5 сентября на месте, чтобы дать отдых войскам, без всякого протеста со стороны Мольтке.
6 сентября, благодаря случайно захваченному на участке 30–й пех. бригады (4–я армия) экземпляру приказа Жоффра, Мольтке узнает о том, что союзники перешли в общее наступление. Мольтке немедленно сообщил об этом командующим армиями без всяких дополнительных указаний со своей стороны. Можно строить какие угодно предположения о том, чем объясняется этот поразительный паралич воли германского главного командования в такой ответственный момент. Само собой разумеется, что оно имело в своем распоряжении достаточно возможностей, чтобы со всей энергией реагировать на полученное известие. Нет смысла заниматься такими предположениями — важнее установить связь этого нового проявления невмешательства германского главного комадования в события с предшествующими фактами. Надо учесть, что Мольтке по-прежнему не знал о конкретной обстановке на фронте армий правого крыла. Скудные известия, получаемые от них за день, были пополнены информацией вернувшегося Хенча, который сообщил о боях 4–го рез. корпуса на Урке и предстоявшем подходе сюда 2–го корпуса. Мольтке не решился что-либо предпринять, не имея более точных данных. Решение у него уже назревало, но оно было слишком ответственно, чтобы принять его, не взвесив всех оставшихся шансов; это решение вытекало из пессимистической оценки общего положения, которое уже было выражено в директиве 4 сентября и означало не больше не меньше как необходимость отступления армий правого крыла.