-Черт возьми, я не сниму этот браслет, — тихо произнесла она, глядя на танцующие пьяные облака.
...
Он решил покинуть квартиру, когда начнет светать. Его рейс вылетает только после обеда, но находиться здесь без нее было больше невыносимо. Да и вино все равно закончилось.
Лучше выйти в утренний Париж, пройтись вдоль набережной Сены, дойти до музея Орсе и свернуть на бульвар Сен-Жермен.
-А, может, все-таки удастся зайти в ту кондитерскую, — размышлял он.
Их любимое место в городе. Где подают совершенно воздушные эклеры с начинкой из манго и маракуйи.
-К черту эклеры, – резко выдохнул он. Без нее в них нет смысла. Да ни в чем нет.
Он спешно сложил свои вещи в небольшой рюкзак. Туалетная вода, бритвенные принадлежности, две белые футболки и голубая рубашка. В которой она любила пить кофе, забравшись с ногами на подоконник.
Он мельком оглядел комнату напоследок. На маленьком бархатном кресле в дальнем углу он вдруг заметил ее шарф. Ее шелковый шарф с акварельными цветами на розовом фоне.
Он подарил ей его в их вторую встречу в Париже. И он сразу же стал ее любимым. И она всегда брала его в поездки к нему.
Оставила ли она его специально или просто забыла, он не знал. Он взял его с кресла и бережно поднес к лицу. Шарф источал ее запах. Аромат ее духов. Такой сладкий, с тонкими нотками каких-то неизвестных ему цветов. И запах ее кожи. И ее длинных золотистых локонов. Его любимый запах.
Он нежно сжал его. И спешно сунул в карман брюк.
В последний раз он взглянул на маленькую комнатенку. Их пристанище. Их убежище. Их временный дом, где они скрывались от всего мира. От своих жизней. От себя самих.
А, может, только здесь они и были по-настоящему сами собой. Только здесь и жили свою настоящую жизнь. Только здесь и был их истинный мир. Где они были так счатливы.
Сейчас комната казалось совсем крошечной. И будто нереальной. Первые рассветные лучи еще не дошли до окошка под потолком. А густые тени скрывали все то, что еще пару часов назад казалось таким живым и настоящим. Единственно существующим и важным.
Он спустился по узкой лестнице вниз. Ключ от квартиры молча оставил у консьержа.
И вышел в утренний Париж. Впервые за эти четыре дня. Он вдохнул влажный воздух раннего утра и медленно побрел в сторону набережной. Город едва-едва начинал просыпаться. Сена утопала в призрачной утренней дымке.
Он остановился напротив музея Орсе. Присел на деревянные ступени, ведущие к реке.
Здесь он впервые поцеловал ее во время их самой первой встречи. А она здесь впервые призналась, что любит его.
В тот раз в музее они остановились возле работ импрессионистов, когда она вдруг прошептала, что ей срочно нужно что-то сказать. Но только не здесь. Ей очень нужен воздух.
Они поспешно вышли на набережную и сели на ступени. Она взглянула в его взволнованные глаза. И тихо произнесла: Люблю.
Он достал телефон. Пора было возвращаться к реальной жизни. Он выключил его, когда она вышла за порог их квартиры. Он хотел избежать искушения звонить или писать. Просить вернуться, умолять остаться, уговаривать, убеждать. Он никогда этого раньше не делал. Но в этот раз он словно сошел с ума. Он даже крепко схватил ее за руку, когда она выходила. Но взглянув в ее серые глаза, разжал пальцы. Отпустил. И теперь он жалел об этом.
Он включил телефон. Пиликнуло уведомление о полученном сообщении.
Он открыл приложение. На экране высветилось:
— Спасибо за наш Париж. Люблю.
Он медленно поднялся и пошел. Ноги сами несли его куда-то. А на деревянных ступенях ветер развевал шелковый шарф с акварельными цветами на розовом фоне.
...
Капитан объявил, что самолет идет посадку. Она открыла сумочку и достала небольшу косметичку. Хотела привести в порядок остатки макияжа. Она глянула в зеркальце. Тушь черными разводами легла на скулах и щеках. От помады остался лишь бледный контур.
-Красавица, — ухмыльнулась она. – Вот бы он увидел меня сейчас.