Мы всегда строго следили за моим месячным циклом. Эрнест сам занимался этим, как и прочей учетной деятельностью в нашем браке. У него была книжка, в которую он вносил денежные поступления и расходы, другая — для учета корреспонденции, была также книжка для записи творческих идей и сведений, сколько слов он написал за день. Еще одна называлась «Хэдли», в ней отмечались безопасные и опасные дни, связанные с подъемом и спадом моей способности к зачатию, поэтому всегда было известно, когда можно без опасений заниматься любовью. В начале отношений мы практиковали метод извержения семени наружу, к которому прибегают многие супружеские пары. «Похоже на русскую рулетку», — шутил Эрнест и был недалек от истины. В аптеках и парикмахерских продавались презервативы из толстой и грубой резины — в лучшем случае партнеры испытывали неудобства, но иногда они были и продырявленные.
В начале нашей парижской жизни Гертруда Стайн, которая спокойно говорила о самых интимных вещах, спросила, знаем ли мы о диафрагме. Мы без труда нашли врача, который подобрал мне подходящий по размеру резиновый колпачок, и с тех пор не знали забот. Эрнест всегда помнил нужные даты, и после недели в Шамби напомнил мне, что безопасный период закончился.
— Ты сделала все, что нужно? — спросил он, когда мы вечером лежали в постели. Это был обычный ритуал. Мне полагалось ответить «да, сэр», как если б я была его секретаршей и он попросил меня заказать столик в ресторане или отослать телеграмму. Но в этот вечер я не рассмеялась и не полезла за диафрагмой в ящик с чулками. Вместо этого я воскликнула: «О боже!»
— Только не говори, что ты забыла их в Париже.
Я едва смогла кивнуть.
— Но безопасный период кончился. — Он покраснел как рак. Я видела, что он страшно зол.
— Я хотела предупредить тебя об этом еще в Лозанне, когда обнаружила их отсутствие, но уж очень неподходящее было время.
— Что еще ты от меня скрываешь?
— Ничего. Прости. Мне следовало тебе сказать.
— Еще бы! — Отбросив одеяло, он встал с кровати и стал ходить по комнате в нижнем белье вне себя от злости. — Иногда я задаю себе вопрос: на ком я все-таки женился?
— Тэти, пожалуйста, успокойся. Я не специально их забыла.
— Правда?
— Ну, конечно. — Я прошла по комнате и встала рядом с ним, чтобы видеть в полумраке лицо. — Конечно, не специально. Но я бы солгала, если б сказала, что не считаю мысль о ребенке замечательной.
— Ну, началось. Я это предвидел. А ведь мы договорились: сначала я делаю карьеру, а потом пойдет речь о ребенке. Ты согласилась.
— Знаю, — подтвердила я.
— У меня только стало что-то получаться. И ты хочешь все разрушить?
— Конечно, нет. Но я тоже беспокоюсь. Мне тридцать один год.
— Справедливо. Но ты никогда не сходила с ума по детям. На чужих ты не обращаешь никакого внимания.
— Но иметь своего — это другое. И я не могу с этим тянуть до бесконечности.
— Я тоже не располагаю вечностью. Жизнь редко кому дает больше одного шанса. И я хочу использовать свой. — В его блестящих глазах застыл вызов — как всегда, когда он требовал преданности. — Ты со мной?
— Разумеется. — Я обняла и поцеловала его, но губы, которых я коснулась, оставались жесткими. А глаза широко раскрытыми — в них застыл немой вопрос.
— И ты думаешь, я теперь буду с тобой спать?
— Эрнест! Я не готовлю тебе ловушку!
В ответ ни слова.
— Тэти?
— Мне надо выпить. — Он направился к двери, захватив по дороге халат.
— Останься, пожалуйста, нам нужно поговорить.
— Спи, — сказал он и вышел из комнаты.
Из-за переживаний я почти не сомкнула глаз. Эрнест так и не вернулся; утром я оделась и пошла его искать. Он пил утренний кофе в столовой; на нем уже был лыжный костюм.
— Давай мириться, Тэти, — сказала я, подходя к нему. — Мне осточертели наши ссоры.
— Верю, — он тяжело вздохнул. — Послушай. Здесь мы должны быть едины. Иначе ничего хорошего не получится. Ты ведь понимаешь?
Я кивнула и прижалась к его плечу.
— Если ты правда хочешь ребенка, это случится в свое время.
— Но не сейчас.
— Нет, котенок. Не сейчас.
В столовую вошел Чинк, пожелал нам доброго утра. Остановившись, внимательно вгляделся в нас.