Я тужилась два часа, шея моя болела, колени тряслись от напряжения. В конце концов прибегли к эфиру. На меня надели маску, закрывавшую рот и нос, и я вдохнула нечто, похожее на запах свежей краски, — глаза резало. Потом я впала в забытье, а когда очнулась, увидела медсестру, державшую на руках туго спеленутый сверток. В этих пеленках из синей шерстяной материи лежал мой сын. Я смотрела на него, и слезы счастья застилали мои глаза. Он был само совершенство — от прелестных маленьких ушек и плотно закрытых глазок до темных волосиков и пушистых завитков около ушей. Меня расстроило, что Эрнест не присутствовал при родах, но зато со мной, здоровенький и чудесный, был его сын. И важнее этого не было ничего на свете.
Когда на следующее утро Эрнест наконец приехал — запыхавшийся и взволнованный, я сидела в кровати, приложив малыша к груди.
— Боже, — только и сказал Эрнест. Стоя в дверях, он разрыдался, закрыв лицо руками. — Я так беспокоился о тебе, милая. Телеграмму принесли в вагон для прессы — в ней говорилось, что ребенок родился и хорошо себя чувствует, а о тебе — ни слова.
— Милый, ты видишь — я в порядке. Все прошло как по маслу, а теперь взгляни на этого мальчугана. Правда, он великолепен?
Эрнест подошел ко мне и сел на край кровати.
— Какой он маленький! Ты не боишься сделать что-то не то? — И он погладил пальцем крошечную ручку с голубыми прожилками.
— Поначалу боялась, но на самом деле он очень крепкий. Думаю, коррида сделала свое дело. Он вылетел на свет как настоящий тореро.
— Джон Хэдли Никанор Хемингуэй. Он прекрасен. И ты не хуже, если так хорошо со всем справилась.
— Я чувствую себя удивительно сильной, дорогой. А вот ты выглядишь ужасно. Ты что, не спал в поезде?
— Пытался, но меня не покидала ужасная мысль, что ты в опасности.
— Меня окружили заботой. Семейство Коннебль помогло, они были так внимательны. Мы им очень обязаны.
— Может, мы все-таки поступили правильно, приехав в Торонто, — сказал Эрнест.
— Конечно, правильно. Я ведь говорила, что с рождением малыша все обретет смысл.
— Я так устал, что просто валюсь с ног.
— Тогда поспи. — И я указала на стул в углу комнаты.
— Хиндмарш удивится, куда я пропал.
— Пусть себе удивляется. Ты молодой отец.
— Ты веришь, что это правда?
Я улыбнулась про себя и ничего не сказала, а он закутался в одеяло и крепко уснул. Теперь двое мужчин, подумала я с глубоким удовлетворением. И оба мои.
26
Тем же утром, проснувшись, Эрнест разослал море телеграмм с сообщением, что все прошло хорошо. Он невероятно гордился тем, что я так быстро родила; да мне и самой было приятно. Конечно, мне помогли доктора и эфир, но я и сама стоически перенесла это испытание, хотя знала, что Эрнест в сотнях миль от меня.
Эрнест пошел на работу, приготовившись к хорошей головомойке, но все оказалось хуже, чем он предполагал. Хиндмарш встретил его не в своем кабинете, а устроил ему унизительный разнос перед другими сотрудниками, сказав, что сначала надо было отдать статью, а потом уже ехать в больницу. Все выглядело ужасно нелепо, но Эрнест, пересказывая мне вечером разговор с Хиндмаршем, пылал от негодования, хотя перед этим обсудил его в пабе с Грегом Кларком, залив изрядным количеством бурбона.
— С Торонто покончено. Здесь нельзя оставаться. — Спиртное не расслабило Эрнеста, и я боялась, что войдет старшая сестра, прогонит его и я не дослушаю историю до конца.
— Неужели нельзя ничего исправить?
— Невозможно. Мы оба рассвирепели. Он вывалил все, что у него накипело, деревенщина, а я наговорил ему такого, о чем еще долго будут судачить в газете.
— О, дорогой! Он тебя уволил?
— Перевел в «Уикли». Это не значит, что я соглашусь. Как ты думаешь, когда мы сможем снова отправиться в путь?
— Что до меня, то через несколько дней, а малышу нельзя отправляться в плавание еще несколько месяцев. Нужно потерпеть.