– Марин, Лерка сама ушла к Паку, – перебил подругу жены Максим. – Никто не принуждал ее.
– Макс! – с сожалением произнесла Маринка и переглянулась со Свеженьким.
– Слушай, Марин, я домой. И так всю ночь на ногах.
– Я taxi вызвал, – с радостью сообщил Свеженький.
– Да подожди ты, – отмахнулась от него Маринка. – Макс, что ты будешь делать теперь?
– Жить дальше, – ответил Максим, обернулся и посмотрел на отель.
В люксе Пака загорелся свет. Где сейчас она? В джакузи? Или сидит на диване и читает Паку свои письма, пока он расхаживает по гостиной с бутылкой шампанского. У Максима не было ответа.
В квартире царила тишина. Теща спала. Дети тоже спали. Максим осторожно притворил входную дверь, аккуратно положил ключи на тумбочку и на цыпочках пробрался в спальню. Кровать была заправлена. Она присел на край и посмотрел на зашторенное окно. Обыденная обстановка словно пыталась сказать: ничего не случилось, она ушла не к Паку, а в ванную. Голову помыть. И через несколько минут вернется. Приляжет рядом и все забудется. Паркер Джонс отыграет свой московский концерт и укатит в Питер соблазнять других фанаток. О Лере кумир и не вспомнит. Наверняка, у него сотни таких девиц, которые в каждом туре выстраиваются в очередь возле дверей его спальни, а он, как султан выбирает из них жен на время. А как надоедят, то сразу прогоняет и запускает в свой гарем новых.
Нет!
Максим вдруг запереживал. Заволновался, как он поступит, если брошенная Паком Лера вернется домой и попросит прощения. Один раз он ее простил. Смолчал. Она тоже ничего не сказала. Просто поступила по–своему. Об обмане Леры Максим узнал из ее варшавского письма Паку. Он места себе найти не мог, когда впервые прочел его и между строк увидел ту Леру, которую никогда ранее не знал. Лера делилась с Паком гнетущей ее болью, рассказывала ему как он, верный друг Максим, бегал за ней в школе, а она даже в его сторону не смотрела, как была влюблена в красивого мальчика Олега Ермошина и как пошла с ним гулять, провела ночь в квартире его родителей и забеременела. Как обманула лучшего друга Максима и без любви вышла за него замуж. Даже Павлика Лера иногда называла сыном Пака. Так и писала:
«…Наш сын Павлик, Пак, станет, как и ты, музыкантом…».
Эта строчка ранила. Павлика Максим считал своим сыном. Мальчик чертами лица был похож на своего биологического отца, на Олега, но Максим, когда смотрел на Павлика, узнавал себя. Пусть сын был светловолосым, но Максим всегда видел бледного пацана с черными как смоль волосами и вопросительным взглядом исподлобья.
Бывало, Максим оставался на выходные один. Лера уезжала с детьми к Маринке или к друзьям матери на дачу, а он открывал свой тайник в прикроватной тумбочке, доставал письмо и перечитывал его.
И сейчас Максиму снова захотелось прочесть это письмо. Он выдвинул средний ящик и, приподняв тонкую фанерку, нащупал несколько смявшихся бумажных бабочек с варшавского концерта, редкий диск с автографом Пака, который он купил на e–bay в прошлом году и забыл подарить Лере, и тот самый конверт. Вскрытый. Внутри лежал сложенный пополам лист. Максим вынул его и развернул. Бумага от времени пожелтела, но та другая Лера, которая жила в письме, никуда не исчезла и даже не прибавила в возрасте. Она оживала и овладевала мыслями. И все больше отличалась от настоящей Леры, которую он видел каждый день.
Лера писала варшавское письмо обычной шариковой ручкой. Старательно и убористым почерком. В десятом по счету предложении паста растеклась. Некоторые слова смазались и превратились в синее нечитаемое пятно. Видимо Лерка ревела, когда писала. Пятно всегда ранило Максима. Ему казалось, что оно скрывает такое, чего он не понимает.
Строчка под номером двадцать пять, где Лера признавалась Паку, что Павлик – сын Олега Ермошина не стерлась и не смазалась. Максим всегда зависал на этом месте, но никогда не плакал.
В тот злополучный вечер одиннадцать лет назад он и сам догадался, что Леркина прогулка с Олегом Ермошиным не закончилась дружеским поцелуем. Но ему хотелось верить, что между ними ничего не произошло. И он верил. Особенно, когда Лера прижималась к его плечу.
После того, как Максим прочел варшавское письмо Паку, он наконец понял в чем причина Леркиной отрешенности. Почему временами она с ним и не с ним. Вся ее боль из письма, все ее тревоги и обиды юности превратились в его сознании в неясную мелодию. Несколько лет Максим пытался поймать музыкальную идею, оставался после репетиции в ДК и мучил свою гитару. Мелодия то приближалась к нему, то ускользала. Влюбленная в Олега Лера как живая стояла перед глазами, а описать музыкой ее чувства Максим был не в силах.