Сегодня мелодия пришла к нему. Утром, когда Лерка пообещала не выслеживать Пака. Музыка о ней вдруг представилась слитыми воедино риффами соло-гитары и ритм-гитары, которые переплетались в тонкое и нежнейшее кружево, во время куплета сходились, а на припеве расходились, как нити судьбы. Такой Максим видел юную Леру-школьницу, когда в ее тихую и размеренную жизнь врывался мощными и агрессивными брейк-битами Олег. Хаоса добавил и заменивший Олега Пак. Но спустя время пришло долгожданное понимание. Замедлившаяся мелодия обеих гитар снова сливалась воедино и ближе к концу расходилась. Максим думал – что ему делать в момент угасания – посвистывать или шептать в микрофон…
Додумать не успел. Приметил за шкафом оранжевый обруч, который Лера крутила под песни Паркера Джонса и музыкальная мысль растаяла. Будто и не было ее совсем. Он вздохнул. Положил письмо обратно в конверт. Красное сердечко, старательно вырезанное Лерой из цветной бумаги и украсившее конверт, отвалилось и упало на ладонь. Максим недолго подержал сердце на руке и положил под фанерку. Туда же отправилось и письмо Паку, и… обрывок ватмана. Максим не нашел в себе сил перечитывать Леркины каракули, написанные полу засохшим маркером.
Он прилег. В телефоне включил второй альбом «VictoryGA». Самый гитарный и роковый в дискографии Пака. Поначалу слышался только шорох магнитной пленки и смех молодого Пака, который отсчитывал ритм:
Раз, два, три, четыре, раз, два, три, четыре…
Легкий перестук барабанных палочек и в наушниках зазвучала тихая спокойная музыка, когда–то давно сблизившая его с Лерой. Музыка, которая согревала в одинокие вечера и несмотря на меланхоличное звучание, одаривала надеждой. Почти в каждой песне угадывался обязательный кульминационный аккорд в миноре или в мажоре, чтобы влюбленные в кумира фанатки ревели на его концертах или скакали от радости, подпевая ему.
Максим не знал, как реагировать, что чувствовать. Шерстяной плед все еще хранил запах ее духов, а подушка – запахи бальзама для волос и лосьона для тела. И на обоях возле кроватной спинки еще был виден старый отпечаток пятерни. Однажды Лера намазала руки кремом, приложила ладонь к обоям и пометила стену.
С этого дня ему придется жить с двумя отпечатками. Один – татуировка на плече с названием любимой песни Пака «Silence of Sound». Второй – отпечаток ее ладони.
Нет, у него остались дети. Павлик и Кристина. Она бросила их, сбежала к своему кумиру. Но он никогда так не поступит. От нахлынувшей злости Максим выдернул наушники. Посмотрел недолго на экран мобильника, на название «Silence of Sound» и решительно нажал на клавишу «стереть». Удаляя из памяти альбом Паркера Джонса, он словно удалял и Леру из своей жизни. Нет… Ее портрет все еще был на главном экране. Нужно стереть и его. Иначе придётся каждый день просыпаться, видеть Леркино лицо… Но фотографию жены Максим удалить не смог. Он заменил ее снимком улыбающихся детей.
В половину девятого разбудил настойчивый звонок в дверь. Звонили долго и нетерпеливо. Максим выполз из теплой постели и неохотно поплелся в прихожую. Побитое лицо ныло. Ребра тоже болели. Видимо, охранник Пака попинал его по бокам от всей души.
Не открывая глаз, Максим распахнул дверь. В квартиру ввалился злой чиф. Он орал:
– Марш на репетицию! Славик оборвал телефон. Почему не отвечаешь? А? Все ждут только тебя. Еще не звезда, чтобы друзей вот так вот кидать!
Максим оглянулся. Теща, должно быть разбуженная криками чифа, в прихожую не вышла. Зато дверь детской приоткрылась. Оттуда в коротких трусиках и белой майке выбежал босой Павлик. Глаза у сына были красные. Он потер их и посмотрел сердито на отца Славика.
– Вы маму мою спрятали?
– Нет, сынок, – ответил за чифа Максим. – Этот дядя маму не прятал.
– Он тебя побил?
– Нет, Павлик. Иди в комнату. Ложись в кровать. Я поговорю с дядей и приду.
Сын послушался и вернулся в детскую. Закрыл плотно дверь. Но Максим знал, что Павлик в кровать не лег. Завис под дверью и слушал.