Когда из дзота начали стрелять, я дал по амбразуре очередь. Пулемет врага замолк, словно захлебнувшись. Рота с криками «ура!» поднялась в атаку. А враг застрочил снова. Обозленный, я ударил по амбразуре длинной очередью, но неожиданно мой пулемет умолк. В диске не было патронов! А из дзота враг слал и слал смерть моим товарищам. У меня были еще гранаты, но не было надежды подползти к врагу на бросок: перед дзотом голое пространство. А пулемет врага надо было подавить любой ценой…
Доставая запалы из кармана гимнастерки, я нащупал там и патрон, что дал мне тот белокурый мальчик Патрон с таким желанным словом - «Победа».
Затаившись, я стал всматриваться в амбразуру мысленно представил, как в дзоте расположен пулемет, где находится пулеметчик. Выходило, что не только стенки дзота, но и сам пулемет прикрывал врага от пуль и чтобы убить его, надо было не просто попасть в амбразуру, а послать пулю так, чтобы она прошла между стенкой дзота и пулеметом.
Стараясь быть спокойным, я вложил патрон в патронник, плотно прижал приклад к плечу и, кажется, забыл обо всем на свете, кроме того, что передо мной злобный враг, которого я должен уничтожить единственным оставшимся у меня патроном.
Я выстрелил в тот момент, когда в дзоте снова залопотал пулемет, когда был уверен, что враг находится именно там, куда я прицелился. После моего выстрела пулемет врага замолк. Замолк навсегда.
Отыскал я вылетевшую из патронника гильзу, торопливо положил ее в карман гимнастерки и побежал с ротой, которая дружно атаковала деревню.
Уже потом, когда затихли бои и полк наш был на отдыхе, сделал я из гильзы зажигалку. Была у меня надежда встретиться с тем пареньком и отчитаться перед ним за патрон. А потом дошли слухи, что деревушку ту фашисты сожгли, а всех жителей уничтожили за связь с партизанами. Надежды на встречу больше не было, и зажигалка стала особенно мне дорога.
После войны я хранил ее в шкафу вместе с орденами и пользовался только в те дни, когда надевал парадный мундир.
Так было и в тот раз, в День Советской Армии. Я сидел в президиуме рядом с командиром части, а слева около меня сел незнакомый капитан. Еще молодой, голубоглазый, с нежным, как у женщины, лицом. Но на груди медаль «Партизану Отечественной войны», а от правой брови к мочке уха - шрам.
Поставив на стол патрон-зажигалку, я вслушивался в речь докладчика. Мне было приятно знать, что сейчас он назовет мое имя и скажет: «… ветеран нашей части, кавалер орденов Славы трех степеней». И в это время ко мне наклонился капитан и, прошептав: «Разрешите…» - потянулся к зажигалке. Я уже не слышал, что говорил докладчик, но заметил, как дрогнула рука капитана, когда он заметил начертанное на патроне слово «Победа».
Через несколько дней мы встретились с голубоглазым капитаном на строевом плацу. Он назвал меня Батыром Садыковичем и попросил разрешения зайти ко мне вечером.
Угощал я его зеленым чаем с конфетами и все думал, по какому делу пришел капитан к старому служаке. А он долго о деле молчал. Потом, волнуясь, сказал:
- Позвольте мне еще раз посмотреть на вашу зажигалку…
Рассматривал ее долго, потом зажал в ладони и спросил, вглядываясь в мое лицо:
- Скажите, откуда она у вас? Память о фронтовом друге?
Я ответил, что да, подарок, хотя и необычный, и что рассказывать об этом долго.
И все- таки рассказал ему в тот вечер всю историю. Рассказал, потому что видел: человек чем-то очень взволнован. Капитан слушал, подперев голову ладонью, а когда я закончил повествование, он осторожно поставил зажигалку на стол, неторопливо нагнулся, достал из-за голенища старый узбекский нож работы чустских мастеров и, положив его рядом с зажигалкой, спросил:
- Признаете?
Теперь уже я долго и внимательно рассматривал нож. И узнал его. Да, это был мой нож. Теперь я спросил у капитана:
- Откуда он у вас?
- Подарок, хотя и необычный. Мне подарил его смуглолицый красноармеец в июне сорок первого года. В благодарность за подаренный ему патрон…
Теперь мы с Игнатом Кузьмичом Бырулей называем друг друга братьями. А с каких пор мы стали ими - судите сами.
ТЕТЯ КАТЯ
Задание у Андрея Мавлянова было обычным. С врачом он вылетел в поселок Аксай. Там случилось какое-то несчастье, человеку срочно нужна хирургическая помощь, а дорога в поселок занесена снегом.
Пострадавшей оказалась заслуженная учительница, которую пришлось взять на борт. Открытый перелом бедра, порвано много кровеносных сосудов. Женщина сломала ногу, спасая детей, попавших в снежную лавину.
Когда ее на носилках поднимали в вертолет, Мавлянов стоял у дверей. Его удивило стоическое терпение пострадавшей. Ни единого звука. Даже гримаса страдания не исказила ее бледного лица, только боль застыла в широко раскрытых голубых глазах. Да еще бросилась в глаза Мавлянову родинка на левой щеке женщины.
Мавлянов, осторожно маневрируя, стремился скорее вывести вертолет из ущелья, побыстрее доставить в город пострадавшую и все время думал о ней.
…Бледное лицо с большими голубыми глазами и родинкой на левой щеке. Это лицо вызывало у Мавлянова воспоминание о детстве и будило, воскрешало теперь уже далекое прошлое. От лица женщины веяло чем-то близким, родным.
Мама?…
От этой мысли руки Мавлянова заметно дрогнули на штурвале. А вдруг и в самом деле это - мама?! Андрей хорошо помнит светлые вьющиеся волосы матери, прямой, немного заостренный нос и большие голубые глаза. Они были особенно большими и бездонными в то страшное утро, когда на поезд налетели фашистские самолеты. Но родинка… Кажется, родинки на лице матери не было. А может, была?… Ведь больше тридцати лет прошло. И ему, Андрею, было в ту пору пять лет. Так и в свидетельстве об усыновлении его Ахунджаном Мавляновым записано - пять лет.
Вертолет уже летел над широкой поймой реки, под его крыльями прятались и убегали назад высокие трубы, заводские корпуса и жилые кварталы небольших промышленных городов. Мавлянов вел машину быстро, но неровно. Он нервничал. Ему не давало покоя лицо пассажирки. Хотелось посмотреть на него еще, вглядеться, вспомнить и понять что-то очень важное.
…Поезд их разбомбили на перегоне. В толпе обезумевших женщин и детей Андрей с матерью бежали от горящих вагонов к небольшой березовой роще, Светлые волосы на голове матери растрепались, глаза были широко раскрыты. Несколько раз над их головами с грохотом проносились самолеты с черными крестами на крыльях, и тогда бегущие люди падали, будто их сдувало вихрем. Выпустив руку Андрея, упала и его мать. Упал и Андрей, но сразу вскочил и побежал дальше, а она осталась… Больше Андрей ее не видел.
Потом был временный детский дом с временной заведующей, которую и дети, и няни называли просто Катей. Только дети добавляли еще слово «тетя». Тетя Катя.
Временный детский дом расположился в пионерском лагере на берегу большой реки.
Война, фронт, фашисты - все это находилось где-то далеко-далеко. Ребятам здесь было очень хорошо и тихо, только тоскливо. Все они ждали, когда за ними приедут мамы, но мамы почему-то не приезжали. Частенько ребята плакали, тогда тетя Катя сажала плачущих около себя и рассказывала, что она всем мамам написала письма, написала, где живут их дети, и просила приезжать за ними скорее.
- Но вы же понимаете - война, письма идут теперь долго, и поэтому мамы еще не могли приехать.
А скоро война пришла и к этой большой реке. Пришла незаметно. В одно утро никто из обслуживающего персонала, живущего в станице, в детский дом не пришел. Посланные за ними ребята принесли тревожные слова: «фашисты», «окружение», «эвакуация». Районный центр в спешном порядке эвакуирован. А о детском доме, недавно созданном областными организациями, просто забыли…