Она могла бы добавить, что до конца этого года решится главный вопрос её жизни – станет ли увлечение танцами её профессией или нет. Сама она уповала на первое, но разумом понимала, что не получится. Значит, придётся готовиться к поступлению в универ. Алла же, по совету матери уже этой осенью отправится учиться в медучилище. По всякому их пути расходились.
- Может, встретимся будущим летом? – с затаённой надеждой вопросила подружка.
- Не знаю… всё может быть, - не хотелось её огорчать.
- Серёжа, Анечка, идите вечерить! – крикнула от дверей бабка Валя, вытирая мокрые руки о цветастый передник. От её грубого громкого голоса подскочил спросонья и разлаялся Шарик. Досталось и ему. – Цыть, псина глупая! – И на внучатую племянницу глянула хмуро и строго. – Не задерживайся. Неча языками попусту трепать!
- Ну, что же, - тут же засуетилась Алла. – Прощай, тогда. Может, свидимся…
Не оглядываясь, засеменила по тропинке, украдкой смахивая слёзы. Пожалуй, она была единственная, кто иногда будет вспоминать об Анжелине.
От этих мыслей стало ещё грустнее. Тревога грызла душу. Вряд ли Илья теперь подумает о ней добрым словом. И настроение испортилось окончательно, хотелось плакать, что случалось с девчонкой крайне редко.
Бейсболка буквально жгла ей руки. Но, ни оставить свою добычу бабке, не передать её хозяину с кем-нибудь, Ана не хотела и не могла. Просто запаяла в целлофановый пакет и уложила в сумку вместе со своими вещами, едва удержавшись от того, чтобы не поднести эту клетчатую тряпку к губам.
Даже этого неосуществлённого порыва было достаточно, чтобы мысленно вернуться на несколько часов назад.
Она раздевала его, как ребёнка и нисколько не смущалась. А он не сопротивлялся, и только дыхание его стало рваным. И сердце билось в бешеном ритме, когда она, как бы случайно, прижала свою ладошку к мужской груди.
Рубашка была заброшена на слегу, заменявшую Ане штангу шкафа. Вся одежда была перенесена в дом, так что место для сушки – свободно.
В теперь уже редких и слабых сполохах молний, Ана взглянула на гостя с сомнением – а стоит ли его и далее обнажать? Наверное, он воспринял это внимание правильно, потому что хрипло прошептал:
- Штаны не промокли… они из «оксфорта»…
Хотел, наверное пояснить, но его перебили многозначительным:
- Понятно, понятно. Полезли тогда наверх! Там у меня целое лежбище.
И сама первая забралась по грубо сколоченной деревянной лестнице.
Она нисколько не смущалась и это сподвигло его к действию. «Надо только унять свою внезапную робость, - уговаривал он себя, преодолевая высоты сеновала. – Анна такая же, как все прочие девчонки, ничем не отличается… - И тут же в противоречие вступал влюблённый голос, шептавший убедительно и настойчиво, что Она лучше, красивее, желаннее, а значит, просто завалить будет грубо и отвратительно. Её надо беречь и тогда… Но на этом все мысли обрывались. Он просто не представлял, что будет тогда. – Ласковее, Илья, не спеши».
Гроза, явно, куда-то сильно спешила. Громовые раскаты слышались всё глуше. Сверкать и вовсе перестало. Там под самой крышей, куда забрались молодые люди, царил непроглядный мрак.
Несколько метров Илья полз на четвереньках, пытаясь на слух и на ощупь определить направление, пока не попалась под руку какая-то грубая тряпка – то ли коврик ручной вязки, то ли рогожа.
Где-то впереди вспыхнул неяркий свет ручного фонарика, выделивший золотистый круг на покатом потолке.
- У-у, разрядился совсем, - протянула хозяйка своеобразных хором. – Ты, давай, располагайся, пока хоть что-то видно. А я сейчас тебя чаем напою, горяченьким! У меня здесь термос припасён и даже печеньки есть в жестяной коробке. Люблю заначки! Если бы не мыши – у, звери подлючие! – то вообще сюда жить бы перебралась… Что лыбишься?
Илья и вправду улыбался вполне искренне и свободно. С него будто спала прежняя скованность. Он и сам себе удивлялся, отчего так робел. С Анной было удивительно легко. Легко общаться, легко пить горячий травяной чай из одной кружки, легко даже просто находиться рядом. Будто старинные друзья и с раннего детства знают друг друга.
И чай, и печенье, хоть они и не спешили, закончились довольно быстро. Они развалились рядом на покрывале поверх не разобранной постели. В угасающих, отчего-то помаргивающих, проблесках фонаря, их взгляды встретились. Но потянулись друг к другу они только, когда свет окончательно померк.