- Бросил! - выдыхает Николай Иванов и тут же приказывает стрелку-радисту:
- Фотографируй.
Подводная лодка - рукой подать. На палубе трое держатся за леера, смотрят вверх...
Александр Пресняков и Николай Иванов никогда не видели так близко лица врагов. В глазах немцев - страх и удивление. Наверное, не могли прийти в себя: как это советские самолеты атакуют их с самой неуязвимой стороны, со стороны военно-морской базы.
Круто развернув самолет, Пресняков искал взглядом только что атакованную лодку.
- Взрыв! - хором прокричали Иванов, Скляренко и воздушный стрелок Лепехин.
Пресняков и сам уже видит пламя, черный дым солярки и вздыбленную корму подводной лодки. Это конец. Иванов не может унять радость.
Бой продолжается. Вторая подводная лодка спешно погружается. Когда две "пятисотки" Алексея Скрябина, рикошетируя, пролетают над рубкой и рвутся неподалеку, лодка скрывается в пучине.
Гидроудар лодка испытала немалый. Однако уничтожена ли она? Скрябин не знает этого, и никто не знает, но он недоволен собой.
- Эх, на пять бы секунд раньше, и потопил лодку, - говорит Алексей. - А сейчас терзайся от мысли, что ушла...
Самолеты Преснякова и Скрябина не получили серьезных повреждений. А в крыльях самолета Филимонова невооруженным глазом видны крупные пробоины.
- Долетишь? - спрашивает Пресняков.
- Все нормально, долечу, - отвечает взволнованный летчик. - Вот только сердце...
- Что? - с тревогой переспрашивает Пресняков. - Кто-нибудь ранен в экипаже?
- Сердце, говорю, болит: неужели всплывет вторая? Пресняков больше ни о чем не спрашивает. Все и так ясно. Если молодой летчик, возвращаясь из такой переделки, думает о результатах удара - значит, все в порядке. Будут у него победы.
...Борзов не скрывает, что доволен. Он пять, десять минут рассматривает фотографии. Расспрашивает о курсовом угле атаки, о том, как отходили от цели. Необходимо, чтобы все летчики сегодня знали, как надо действовать. Ведь через несколько часов в небо снова уйдут торпедоносцы.
- Обедайте, отдыхайте накоротке, и пойдем вот сюда, - говорит Борзов и показывает на карте самый дальний маршрут.
После очередной победы фронтовой поэт написал такие стихи:
Торпедоносец Иванов
Фашистов в море бить здоров.
И он смеется в меру сип,
Он делал немцам оверкиль,
И от его улыбки тоже
Фашистов драл мороз по коже.
Экипажу Преснякова неоднократно доводилось попадать в трудные переделки. Однако в такой, как 24 июля, они еще никогда раньше не бывали. Вылетала четверка торпедоносцев во главе с Пресняковым без предварительной разработки. Начальник штаба указал Александру место и время обнаружения конвоя разведкой, его курс и скорость.
- Маршрут проложите в воздухе, - сказал Люкшин.
Линию фронта прошли благополучно. Когда оборвался лес, Иванов увидел почти одинаковой конфигурации бугры без каких-либо следов травы.
- Неужели самолетные капониры? - вслух подумал Иванов. - Не иначе площадку для "фокке-вульфов" делают, чтобы нас встречать. А может, уже и зенитки поставили?
Как в воду смотрел Иванов: с разных сторон одновременно ударили зенитные автоматы и пулеметы.
- На бреющий, - приказал Пресннков ведомым и сам прижал самолет к земле. Впереди - одинокая береза. Рванул на себя штурвал, но не успел избежать удара. Треск заглушил выстрелы. Только гул моторов свидетельствует о том, что полет продолжается. Снова удар, но слабее. Посыпались куски плексигласа. В кабину ворвался поток встречного воздуха. Пресняков охнул от острой боли. Не мог открыть глаза. Кровь заливала лицо.
- Командир, высоко от земли оторвались, - услышал летчик взволнованный голос Скляренко.
Пресняков чуть отдал штурвал и провел левой рукой по глазам. Пальцы ощутили кровь. Понемногу стал видеть. Прочные стекла кабины разбиты, пол завален ветками, корой и листьями. Дребезжит капот-обтекатель на левом моторе. На крыльях, неизвестно за что зацепившись, висят ветки березы. И с левым мотором неладно: греется сверх всяких норм. Торпеду пришлась сбросить на лес.
- Скляренко, доложи состояние самолета и самочувствие.
- Повредило стабилизатор, сорвало остекление кабины и антенну. Связи ни с кем не имею, ведомых не вижу, - сообщает старший сержант.
Особенно опасно повреждение стабилизатора, на нем крепятся рули глубины.
- Николай, почему молчишь, как себя чувствуешь? Коля, если слышишь, нажми световую сигнализацию.
Молчание. И лампочка не загорается. Что с Ивановым? Ранен? Без сознания? Или убит разорвавшимся в кабине снарядом?
- Коля, дорогой, отзовись, - кричит Пресняков. Все напрасно.
Линия фронта пройдена. Вот наконец аэродром. Пресняков выпускает шасси, хотя и не верит, что это удастся. Индикатор свидетельствует, что вышли все три колеса, но сомнения не рассеяны.
- Будем садиться на грунт! - со всем возможным в такой обстановке спокойствием сообщил Пресняков.
...Колеса коснулись земли. Все, кажется, нормально. Вдруг нос торпедоносца начал быстро опускаться. Пресняков едва успел выключить зажигание и рвануть штурвал на себя, как почувствовал удар, затем самолет передней кабиной начал вспарывать землю. Подвернулось левое шасси, не выдержав нагрузки, подломилось и правое. Летчика бросило на жесткие переборки. Все же он выбрался из самолета. В проеме полуразрушенной кабины залитый кровью штурман. Жив! Александр оттащил друга от самолета, бросился к Скляренко, зажатому в турели. Подбежавшие матросы освободили тяжело раненного стрелка-радиста из металлического плена.
Иванов потерял много крови, но ранения в голову оказались, к счастью, не очень опасными. Во всяком случае оптимизм и юмор не покинули Николая. Первое, о чем спросил, когда пришел в себя, это о березе.
- Саша, а березу ты довез до аэродрома?
- Довез, дьявол ее побери.
- Молодчина! - облегченно вздохнул Иванов. - После такой переделки баня нам просто необходима. И с березовым веничком...
- Коля, теперь я уверен, что мы с тобой еще полетаем.
- А как Сергей?
- Отлетался, - тихо проговорил Пресняков. Вернувшись из боевого полета, Борзов, осматривая самолет Преснякова, покачал головой:
- Живого места нет!
- Отремонтируем, - заверил инженер. - Послужит еще.
Борзов навестил Иванова и Скляренко. О полете не расспрашивал - только о самочувствии. Иным был разговор с Пресняковым. Проанализировал весь рейд, от взлета до посадки. Один отрезок пути вызывал досаду - от обнаруженного экипажем нового фашистского аэродрома до одинокой березы. "Я бы на нее не полез, - раздумывал Борзов, - прикрытие сомнительное, да и вообще, ударь Пресняков по дереву чуть пониже - и не было бы экипажа".
- Отдохни немного, - сказал Иван Иванович. Отдыхать Пресняков не мог. Он так и сказал командиру. В Прибалтике - напряженные бои. В районе Елгавы наши войска отбивают ожесточенные атаки фашистских танковых соединений. Гитлер бросил на карту весь флот, чтобы усилить снабжение своих армий, усилил истребительную авиацию. Редкая атака транспортов обходится без встречи торпедоносцев с "фокке-вульфами" и "мессер-шмиттами". Мог ли в такой ситуации Пресняков оставаться на земле?
- Я здоров, товарищ командир, и готов хоть сегодня в бой, - убеждал Пресняков.
- Подумаю, - Борзов протянул руку, - я подумаю.
Молодые входят в строй
Над многим пришлось думать Борзову жарким августом сорок четвертого. Прежде всего - о введении в бой молодых летчиков. Настоящие патриоты, они требовали осуществления своего права защищать Советскую Отчизну. Командир полка, которому не было еще и двадцати девяти лет, хорошо понимал юных летчиков и штурманов. Но считал себя обязанным вначале подготовить новобранцев к действиям над морем, вне видимости берегов, что намного сложнее, чем полеты над сушей, и требует особой психологической устойчивости. Очень точно объяснял состояние летчика в полете над морем лучший ас Отечественной войны трижды Герой Советского Союза Александр Покрышкин: