Ты разбудила меня как обещала, но предложила дождаться твоего возвращения с тренировки. Я предавался безделью еще час, но, понимая, что мне требуется быть в Перми по делам, всё-таки начал собираться в путь. Написал тебе записку, напомнив мой городской номер телефона, собрался и уехал.
Все последующие три недели твоего отсутствия я вел себя как дитя. Через день после возвращения из Горска был мой день рождения, который, как всегда сопровождался недельной пьянкой и вереницей бесконечных приятелей. Потом потекли непривычные для меня дни раздумий о тебе. Тянущейся, приятной конфетой во рту, я растягивал в уме твои слова, услышанные там, в гостинице. Я обдумывал каждый твой жест, каждый твой взгляд. Вскоре я обнаружил, что думаю о тебе почти постоянно.
– Нет, так нельзя. – Говорил я самому себе, – и вновь погружался в мысли о тебе.
Шаг пятый. Окончательный. Те дни, что тебя не было, я много и напряженно работал с матерью, дописывал диплом и проводил занятия. Я пару раз пил в известном тебе баре и два раза просыпался в постели нашего общего знакомого, чье имя я упоминать не должен. За неделю до твоего приезда я взял себя в руки окончательно и сконцентрировался на происходящих в моей жизни изменениях, которые были мне непривычны.
Ты появилась у меня 19 октября. Я провел занятие, а когда все уходили, удержал тебя за локоть, попросив рассказать о твоих успехах в спорте. Ты сообщила, что тебе необходимо срочно поехать в твой дом, который, пока вы живете в квартире, остался без присмотра, и покормить дворовых собак. Я попросил тебя взять меня с собой, потому что не знал, что такое – дворовые собаки. Ты недоверчиво покосилась на меня, высмеяла мой снобизм, но, слегка поколебавшись, согласилась. Я улыбнулся, пообещав вести себя прилично.
– Ты волнуешься от того, что хорошо знакома с моим разгульным образом жизни? – спросил я.
– Нет. – Был ответ.
– Не волнуйся, я обещаю вести себя хорошо. – Продолжал я.
– Ты меня словно не расслышал, – рассмеялась ты, – я не боюсь тебя, мне неудобны другие вещи.
– Какие? – спросил я.
– Мой дом, – ответила ты, – просто ты к такому не привык. Это очень бедный дом, в очень плохом состоянии.
– Ерунда, не переживай.
Когда мы прибыли, мне стал понятен твой дискомфорт. Дом и верно был очень беден. То, что ты жила в таких условиях, показалось мне бесчеловечным и несправедливым размахом жизни. Испытав порыв сильной душевной тревоги и желания помочь, я предложил тебе напрямую, в будущем, если такие потребности возникают, обращаться ко мне за помощью. Но ты, вспыхнув, замолчала, и я понял, что задел твою гордость. Я постарался отойти от этой темы, тут же переведя ее на твои спортивные успехи, и ты отвлеклась. Мне была совершенно непривычна обстановка в твоем доме. Все было простым, даже проще чем в старинных избах. Рубленая руками мебель, печь на дровах, которых почему-то не было. К счастью, был октябрь, и необходимости прятать себя от морозов не возникло. Но спать нам предстояло в холоде.
Ты сообщила, что мне предстоит спать на твоей кровати, а тебе – в родительской. Вот дела! Мне не хотелось спать в твоей кровати, и я сообщил, что так мы замерзнем. Не было ни дополнительных одеял, ни спальников. Ты, вновь помедлив, все же согласилась.
Ночью стало так холодно, что мы невольно придвинулись ближе друг к другу, укрывшись двумя одеялами с головой и шепотом говорили о нашем клубе. Мы хихикали, вновь обсуждали Сашино поведение, которое за это время стало уже совсем приличным, и обсуждали вполне здоровый конец наших с ним отношений. Смеялись над Шатовым, обсуждали следующую вылазку в лес, на Каму. Я пообещал прогулки по воде, и ты впервые тогда сообщила о своей боязни акваторий. Я пообещал, что воды будет мало. Ты согласилась. Вскоре я услышал, что ты стала говорить медленнее, а затем уснула. Я пытался разглядеть твое лицо в темноте, потом откинул одеяло до плеч. Во сне твое лицо было таким спокойным, таким умиротворенным, что я невольно залюбовался. Я набрался смелости и взял в руку прядь твоих кудрявых волос, пропустил эту прядь между пальцев, улыбнулся своим неожиданным мыслям и… уснул. Проснулся по своему обыкновению, в шесть утра. Встал, размялся и вышел умыться за пределы дома, к водонапорной колонке. Кофе в твоем доме не было, и я решил съездить за ним. Когда я вернулся, ты все еще спала. Я попытался найти хоть что-то для приготовления утреннего, бодрящего напитка, но не смог. Вскоре проснулась и ты, посмеялась над моим недоумением и приготовила завтрак. Я тогда заметил, как хороша ты по утрам. Губы, еще не успев стряхнуть с себя томность сна, были неловко приоткрыты, отдохнувшие глаза были полны бодрости и заряда. Твое милое, доброе лицо то и дело посещала улыбка. Смешливость и постоянный позитив в тебе вызывали во мне ответные чувства. Сколько же можно улыбаться? Солнце, скудно пробивающееся тогда в окна твоего дома, освещало твои светлые кудри, а я смотрел на тебя с высоты моего роста, тайно пытался хватать локоны, и… милая, я не мог тогда не влюбиться.