— Готвальд?
— Да.
— Вот что, — сказал Алексей. — Надо мне с ним снова повидаться. Предупреди его.
— Постараюсь.
Столяров взглянул на ходики, мирно тикавшие на стене. Они показывали без четверти одиннадцать.
Пора было расходиться. После взрыва наверняка устроят облаву, и надо заблаговременно выбраться за городскую черту. Первым из мастерской вышел Шерстнев.
Толстый заказчик уже удалился. И Алексей, помедлив несколько минут, тоже вышел из мастерской.
…До взрыва оставалось двадцать три минуты, когда санитарная машина выехала на Витебскую улицу. Мелькали низенькие окраинные домишки. На карнизах трепетали отсветы капели. Воробьи стайками вылетали прямо из-под колес автомобиля.
«Еду на собственные похороны», — думал Лещевский. Он ждал, когда же наконец спустит камера заднего колеса, но машина шла полным ходом.
Хирург откинулся на спинку сиденья, щурясь от солнца, бившего ему в глаза. В зеркальце над ветровым стеклом увидел свое бледное, напряженное лицо и испуганно метнул взгляд в сторону шофера. Тот не обращал на своего пассажира никакого внимания. К губам его прилип окурок самокрутки.
Лещевский думал о покрышке. Достал ли ланцетом до камеры? А вдруг она осталась цела?
Вот кончилась улица, и машина выскочила в поле. Впереди чернел забор и низкие крыши артсклада. Вокруг муравьями суетились темные фигурки людей.
Было без семнадцати минут двенадцать… Вдруг машина сбавила ход.
— Что случилось? — спросил Лещевский.
— Баллон сел, — равнодушно ответил шофер.
До слуха Лещевского донеслось злое гусиное шипение.
Шофер чертыхнулся и остановил машину.
Пока он неторопливо ходил вокруг «опеля», что-то бормоча и вздыхая, доставал из-под сиденья домкрат и ползал под машиной, Лещевский сидел не шевелясь, вглядываясь в темную полосу забора.
Время тянулось мучительно долго. Лещевский то и дело посматривал на часы. Нервы его напряглись до предела, по лицу струился пот.
Только бы шофер не успел заменить баллон…
Но вот шофер полез в машину, вытирая на ходу руки о грязное тряпье. Сел за руль, включил зажигание. Мягко заурчал мотор. Однако двинуться с места они не успели.
Прежде чем Лещевский услышал звук взрыва, он увидел, как над забором косо брызнула струя сизого дыма. В следующее мгновение склад обволокло черное огромное облако. Страшный, оглушительный грохот, казалось, придавил их к конвульсивно вздрагивающей земле. В наступившей вдруг темноте Лещевский рассмотрел безумно выкаченные глаза шофера. Шофер зачем-то пытался открыть дверцу, но Лещевский схватил его за рукав ватника.
Взрыв на Мотовилихе вызвал переполох в гестапо и среди сотрудников абвера. Это была первая крупная диверсия в городе. Взрыв произошел днем, на глазах у всех. Партизаны действовали откровенно и дерзко. Провели за нос и охрану и полицию. Горожане перешептывались. Некоторые уверяли, что склад разбомбила группа советских бомбардировщиков, и нашлись даже «очевидцы», якобы своими глазами видевшие самолеты с красными звездами на крыльях. Другие рассказывали, что какой-то смельчак бросил на территорию склада связку гранат. Этого смельчака поймали, но будто бы он ни в чем не сознался.
Расследовать причины диверсии из Минска прибыл ответственный чиновник абвера фон Никиш, седой, респектабельный человек лет пятидесяти. Собрав эсэсовцев, он заявил:
— Должен, господа, со всей откровенностью сказать, что последняя диверсия русских в чрезвычайно невыгодном свете показывает вашу работу. В Берлине вами недовольны. И согласитесь, господа, что на это есть основания. Совсем недавно в результате взрыва на железной дороге погибла группа штабных офицеров корпуса. И вот теперь еще один совершенно возмутительный инцидент. Создается впечатление, что некоторые наши сотрудники не справляются со своими обязанностями.
Фон Никиш создал комиссию для расследования причин взрыва на Мотовилихе.
При взрыве на Мотовилихе погиб почти весь взвод гитлеровских солдат, обслуживавших склад, а также полицейская охрана.