Встреча была теплой и радостной. Капитан Владимир Владиславович Жабо, высокий светловолосый литовец, бывший командир кавалерийского эскадрона, и обнимал, и упрекал бойцов, так как из-за них ему пришлось застрять здесь, вместо того чтобы сейчас уже действовать, воевать. Но раз полковник приказал ждать вызова — надо ждать.
На просьбу Карасева не откладывать налет на Угодский Завод Жабо резонно ответил:
— Нет, нет… Поспешишь — людей насмешишь. Пока не получу сигнала от полковника — никуда не двинусь.
Такого же мнения придерживались младший политрук Лившиц, лейтенант Климов, сержант Казаков. Они тоже говорили, что под бомбежкой оторвались от полковника Иовлева, но надеялись, что он вскоре подаст о себе весть.
Чтобы не терять времени зря, Жабо предложил пока что детально разработать план нападения на гарнизон гитлеровцев в Угодском Заводе и вместе с Карасевым и Гурьяновым засел за работу.
В течение нескольких дней от полковника Иовлева не было никаких вестей. Оказалось, что он сумел с наличными силами полубатальона выполнить поставленную штабом Западного фронта задачу и в помощи своего второго эшелона не нуждался. 19 ноября 1941 года полковник Иовлев снова появился в деревне Муковнино и сказал, что будет двигаться к Москве, точнее — к штабу Западного фронта и после небольшого отдыха пойдет на выполнение нового задания.
— А как же быть с разгромом гитлеровцев в Угодском Заводе? — спросил Карасев. — Ведь вы, товарищ полковник, обещали помочь.
— Верно, обещал. Но все-таки надо спросить у начальства. Давайте свяжемся с генералом армии Жуковым.
Но связаться со штабом Западного фронта оказалось не так просто. Мороз, необычно суровый для ноября, крепчал уже третий день. Замерзшие батареи партизанской рация отказали, и радист напрасно бился и хлопотал вокруг своей аппаратуры. Жабо, Климов, секретарь партбюро батальона Сергей Щепров и, конечно, Карасев с Гурьяновым нетерпеливо подгоняли радиста и даже несколько раз чертыхнулись по его адресу.
Простой, очень удачный в боевой обстановке выход нашел сам радист. Он лег на снег спиной, расстегнул свой полушубок и положил на грудь злосчастные батареи. Бережно укутав их полами полушубка, радист долго лежал на заснеженной земле, а вокруг него стояли и ходили командиры, бойцы, партизаны.
— Ну как, скоро отогреются твои батареи? — несколько раз спрашивал Гурьянов.
— Грею, товарищ комиссар, — отвечал радист. — Как будет готово — доложу.
Утром 20 ноября полковник Иовлев получил, наконец, санкцию командования Западного фронта оставить на месте часть сил во главе с капитаном Жабо для совместных действий с партизанами.
— Приказ — закон для нашего брата войсковика, — сказал Иовлев. — Теперь давайте, други, договариваться, что к чему.
По предложению полковника Иовлева был сформирован сводный отряд из бойцов батальона особого назначения, в подразделения которого влились местные партизаны. Командиром сводного отряда Иовлев назначил капитана Жабо, комиссаром младшего политрука Лившица, начальником штаба — сержанта Казакова. Карасев возглавил партизанскую группу, Гурьянов остался ее комиссаром. На прощание полковник пожелал сводному отряду действовать напористо, энергично и по возможности беречь людей.
— Кроме комиссара, я вам оставляю нашего парторга Щепрова, — сказал Иовлев. — Он во всем поможет. Ну, счастливо!..
Иовлев со своими бойцами ушел, а Жабо сразу же собрал командиров и комиссаров на оперативное совещание.
— Итак, нас теперь немало, — удовлетворенно сказал Жабо. — Триста два человека. Помножим каждого на энтузиазм, патриотизм и внезапность налета. Если удастся наш план, тогда фашистам не сдобровать.
И ВЕЧНЫЙ БОЙ!..
Эти поэтические строки Александра Блока стали как бы жизненным девизом молодого литовского парня, шахтера и сына шахтера Владимира Жабо. Короткие, полные глубокого философского смысла, они выражали сущность характера Володи: трудолюбие, настойчивость, целеустремленность и влюбленность в революцию, раскрывшую перед всеми советскими людьми широкие и увлекательные дороги. Немногословный, скромный, с тихим голосом, с голубыми глазами на приветливом улыбчатом лице, Володя буквально преображался, если слышал брань или замечал, что кто-либо из ребят учится или работает спустя рукава. В такие минуты глаза его сердито щурились, и он, не скрывая гнева, покрикивал на провинившегося и забрасывал его множеством укоризненных и едких вопросов: