— Ну что? — спросил лейтенант и вопросительно посмотрел на Николая.
— Ночью с дерева слез человек — ответил тот.
— И только-то!
Карасев был явно разочарован таким скудным итогом. Для подобного откровения незачем было лазить вторично: выброска парашютиста казалась бесспорной истиной. Но он промолчал и ждал дальнейших разъяснений.
А Николай натянул сапоги, надел гимнастерку и добавил, как бы поясняя сказанное раньше:
— Но вначале этот человек влез на дерево, а уж потом слез с него. — Увидев удивленные взгляды товарищей, он поспешил добавить: — Кто-то забрался на дерево, пользуясь «кошками». На «кошках» же он слез вниз. По всему стволу следы от них. Непрерывная лесенка следов.
Николай искоса поглядел на Терехова и «стрельнул» прямо в его адрес:
— Конечно, когда прыг да скок, многого не заметишь.
Илья даже вспотел от смущения. Такого «сюрприза» он никак не ожидал. А Лебедев продолжал спокойно и уверенно объяснять:
— Ветки действительно поломаны, но на очень незначительной площади. Можно почти безошибочно сказать, что был сброшен не человек, а какой-то предмет. Человек натворил бы куда большее опустошение там, наверху.
Николай показал на сосну, с которой только что спустился, и как бы подытожил:
— А позднее на дерево влез человек, снял предмет, который был сброшен с самолета, и осторожно спустился обратно, Следы «кошек» во время спуска глубже, чем когда человек лез наверх. И это понятно, так как ему пришлось держать и уносить с собой тяжелый предмет.
Выводы Лебедева были остроумны и просты. Бойцы отряда, совсем недавно добродушно подтрунивавшие над ним, сейчас с уважением поглядывали на Николая, а Карасев даже не смог скрыть своего восхищения.
— Молодец, Коля! — сказал он и крепко пожал ему руку.
Умело и старательно уходил враг, от места приземления. Вот набросанные, будто слетевшие листья, словно прошла по лесу буря. Разгребли, а под ними явственные вмятины от следов… В другом месте отпечаток ноги, а носок глядит в противоположную сторону.
Медленно, шаг за шагом — впереди Карасев, за ним Лебедев, третьим Терехов, несколько поодаль остальные бойцы — шел отряд по живой цепочке следов, кем-то торопливо, но умело укрытых.
Маленький капризный лесной ручеек преградил путь. Следы оборвались возле самой воды.
— Здесь мелко? — спросил Карасев.
— До пояса, — ответил Лебедев. — Но вода зверски холодна. Не рекомендую.
— А там… жилье далеко?
Николай помедлил с ответом, подошел ближе и сказал негромко:
— В двух километрах, на той стороне — Молчановские хутора немецких колонистов. Ближайший к лесу хутор Адольфа Вейса. Мы давно приглядываемся к нему. Стоит сейчас заглянуть.
— Здесь пойдем?
Николай отрицательно качнул головой.
— Нет. Влево подадимся. Лесом подберемся вплотную.
Николай не ошибся. Меньше чем за полчаса отряд вышел на опушку леса. В сотне метров от нее стоял домик Вейса, нарядный, беленький, с покатой крышей из красной черепицы.
Прозрачный, легкий дымок; поднимавшийся из трубы, как бы говорил о том, что хозяева находятся дома и будут рады гостям. Но это первое впечатление исчезло при виде высокого забора, за которым были укрыты дом, двор, огород и который надежно охранял хозяев от ненужных посетителей и нескромных глаз.
Старик Адольф Вейс принял «гостей» лежа в кровати. Его молодая, стройная и привлекательная жена сказала, что муж недужит уже третьи сутки: обострился ревматизм. На вопрос Лебедева, не заглядывал ли к ним за последние день-два кто-либо из посторонних, молодая женщина не успела ответить. Ее остановил властный и строгий взгляд мужа.
— Выйди, Мария. Я поговорю сам.
И женщина покорно вышла из комнаты, чуть слышно прикрыв за собой дверь.
После долгого и трудного молчания Вейс заговорил первый, ни к кому не обращаясь:
— Я отлично понимаю, что сейчас, когда фашистская Германия напала на Россию, когда немецкие армии находятся недалеко от Москвы, под сомнение берутся многие из тех, кто когда-то переселился из Германии.
Не обратив внимания на протестующий жест Карасева, старик продолжал:
— Я ничего не буду говорить в свою защиту. Моя жизнь за все эти годы служит порукой моей честности и преданности стране, которая гостеприимно приняла меня.
По-русски старик говорил чисто, почти без акцента, тщательно выговаривая каждое слово. Речь его отличалась некоторой высокопарностью, что не ускользнуло от внимания пришедших.
— Я хочу сказать другое. Вот вы молчите и слушаете меня, а сегодняшний ранний гость, побывавший до вас, все время говорил сам.