А пока оставались считанные дни легального существования, в Угодском Заводе продолжались приготовления.
Подпольный райком развернул активную работу, Александр Михайлович Курбатов и Михаил Алексеевич Гурьянов уже несколько раз встречались со своими связными, вновь и вновь инструктировали их, как вести себя при немцах, как завоевывать доверие оккупантов и, главное, как на деле стать умелыми помощниками партизанского отряда и райкома. Всем были даны пароли, указаны места явок, основные и запасные «маяки». Свой инструктаж они заканчивали, как правило, тремя главными требованиями, предъявляемыми всем подпольщикам: сохранять конспирацию, не бояться трудностей и опасностей, действовать осторожно, но активно, даже при отсутствии связей с райкомом, А в случае провала (ведь всякое может случиться!) молчать даже под пытками.
Василий Николаевич Кирюхин, назначенный заместителем командира отряда по разведке, тоже не сидел сложа руки: приглядывался, кто из партизан лучше всего подойдет для роли разведчика, намечал места дополнительных «маяков» — дупло полусгнившего дерева на окраине леса, углубление под большим камнем в придорожном овраге, засохший колодец… Особенно тщательно он уточнял маршруты движения будущих разведчиков от базы в Угодский Завод, в села района, в Серпухов, Калугу и Москву.
И на Курбатова с Гурьяновым наваливались новые и новые заботы.
…Ранним утром одиннадцатого октября Виктора Карасева разбудил ефрейтор Терехов.
— Вставайте, товарищ командир. Гостей принимайте.
— Гостей? — Лейтенант вскочил и вопросительно уставился на Илью. — Каких гостей?
— Подкрепление пришло, — поспешил объяснить Терехов. — Ребята что надо.
Действительно, присланная из Москвы группа подрывников во главе с лейтенантом Новиковым выглядела отлично. Все бойцы были как на подбор — стройные, высокие, один к одному. Особенно выделялся Алексей Новиков, красивый молодой офицер атлетического сложения.
Вновь прибывшие имели задание — влиться в партизанский отряд, усилить его. Кроме того, группа должна была на случай оккупации немцами Угодского Завода в последний момент взорвать некоторые промышленные объекты района.
— Приказ, товарищи, ничего не поделаешь. Лучше уничтожить, чем врагу отдать, — словно оправдываясь, сказал лейтенант Новиков, видя, как нахмурились лица Гурьянова и Курбатова, когда он рассказал им о полученной задании.
Особенно тяжело переживал Гурьянов. Ведь сколько лет он вместе со всеми, можно сказать, по бревнышку, по кирпичику собирал и расширял хозяйство своего района, сколько построил зданий, предприятий, дорог… Неужели все эти труды народа пропадут, взлетят на воздух, сгорят в огне?..
Лицо Гурьянова при этих мыслях становилось пепельно-серым, и скулы обозначились так резко, что, казалось, вот-вот прорвут кожу на щеках.
К тому времени гражданское население в Угодском Заводе намного уменьшилось. Первыми уехали в тыл почти все семьи партизан. Война уже и сюда донесла свои горькие вести о том, что везде, куда вступает враг, всю свою ярость и злобу он в первую очередь вымещает на коммунистах, комсомольцах и на партизанских семьях, не щадя при этом ни старых, ни малых.
И вот наступил день 18 октября 1941 года, который надолго останется в памяти партизан. Именно в этот день было принято решение уходить в лес.
С утра особенно настойчиво и низко кружили вражеские самолеты над дорогами и над самим Угодским Заводом. Скоро от дозорных стало известно, что по Варшавскому шоссе отходят на восток части Красной Армии. Передовые подразделения гитлеровцев, пехота и мотоциклисты приближались к Угодскому Заводу.
Мора! Иначе будет поздно!
По плану, ранее принятому штабом, в одиночку и небольшими группами партизаны двинулись в лес. Старались уходить малоприметно, но кое-кого из них провожали все же безмолвные взгляды оставшихся родственников и жителей.
Слез почти не было. Крепкие объятия, последние рукопожатия, скупые слова: «До встречи, до скорой встречи!. Авось свидимся…» Тяжелые вздохи и хмурые взгляды…
Возле небольшого покосившегося домика стояла старая женщина, больная бабка одного из партизан. Она отказалась уехать из Угодского Завода. «Здесь родилась, всю жизнь прожила, здесь и помру», — говорила она, когда ей предлагали эвакуироваться.