Господин майор со своей охраной пожаловал на вечернюю трапезу и ночной отдых.
Больше двух часов лежали в засаде, почти не шевелясь, партизаны. До боли в глазах всматривались они в то место, где находилась сторожка, но в темноту леса сквозь зашторенные окна пробивались только тонкие, еле заметные полоски света. Потом исчезли и они. Приближалась решающие минуты.
Еще полчаса томительного ожидания. Еще час… И вот, наконец, за окном, выходящим на огород, вспыхнул и заплясал дрожащий язычок пламени. Через минуту он погас. Старик Самсонов точно выполнял полученные инструкции.
Партизаны поднялись, бесшумно подошли к сторожке и прислушались. Тишина. Из-за двери слышался тяжелый храп гитлеровских солдат. Значит, шнапс с люминалом подействовал хорошо.
Карасев осторожно приоткрыл входную дверь и включил карманный фонарик. Терехов и Герасимович с острыми ножами в руках проскользнули вперед, на мгновение замерли и в ту же секунду упали на спавших автоматчиков. Те даже не успели проснуться, только один из них глухо замычал и тут же затих. А Карасев с Карликовым, Горбачевым и Александровым, не задерживаясь, на носках шагнули в комнату.
Луч фонарика осветил широкую, двухспальную кровать, на которой лицом вверх, разбросав руки и ноги, храпел гитлеровский майор. Он проснулся только тогда, когда Горбачев с силой запихал ему в рот тряпку, а Карпиков сдавил кисти рук с конвульсивно дергавшимися пальцами.
— Свет! — скомандовал Карасев.
Самсонов выскочил из-за печки и поставил на стол огарок свечи. Лицо старика было бледным, губы что-то шептали, и он даже трижды перекрестился.
Карасев взглянул на офицера. Тот, вытаращив белесые выпуклые глаза, трясся мелкой дрожью и о ужасом глядел на вооруженных людей. Его пистолет и четыре гранаты уже перекочевали в карманы партизан.
С печи свешивались головы старухи и дочери лесника Сони. Карасев успел заметить, что лицо ее было испачкано сажей, и, догадавшись о хитрости девушки, улыбнулся. Она ответила ему слабой, неуверенной улыбкой.
Терехов, успевший обыскать карманы пленного, подал Карасеву бумажник. Развернув офицерское удостоверение, Карасев прочитал фамилию майора — фон Бибер! Эта фамилия ему показалась знакомой. Где он слышал ее?
И тут же память подсказала: 1939 год. Перемышль. Немецкие войска покидают Западную Украину. Только что по улицам Перемышля, а затем по мосту через реку Сан протопал последний немецкий батальон. Впереди шагал длинный, как журавль, обер-лейтенант, а сбоку по тротуару, деревянно выбрасывая ноги в лакированных сапогах, шел капитан — командир батальона. Фамилию этого капитана — фон Бибер! — все время с гневом и презрением повторял польский учитель Тадеуш Кияковский, пытаясь рассказать «пану радзецкому лейтенанту» Карасеву о случившемся несчастье. Да, старик Кияковский, мешая польские и русские слова, на чем свет проклинал своего квартиранта, любившего комфорт и философские рассуждения о превосходстве и величии нордической расы, а перед уходом укравшего у старого учителя все фамильные драгоценности.
Неужели это тот самый фон Бибер, хлестнувший перчатками по лицу польского учителя и прошагавший через мост на западный берег реки Сан? Правда, Кияковский называл фон Бибера капитаном. Но с тех пор прошло два года, и фон Бибер, возможно, выслужил новый чин.
Насмешливый огонек блеснул в глазах Карасева, и, нагнувшись к самому лицу «языка», он произнес несколько слов:
— Перемышль? Сан?.. Пан Тадеуш Кияковский.
Майор вспомнил. Утвердительно и даже, как показалось Карасеву, радостно закивал он головой.
Да, это был тот самый Бибер, с которым Карасев свел заочное знакомство еще в 1939 году в Перемышле. С тех пор капитан, видимо, без особых трудностей прошел или проехал по многим странам Европы, заслужил фашистский железный крест, чин майора и, наконец, попал под Москву, пополнив польское, чехословацкое или французское меню русскими блюдами. Он не изменил своим старым привычкам к обильной пище и комфорту. Возможно, майор надеялся в скором времени попировать в лучших русских ресторанах и понежиться на кроватях комфортабельных московских гостиниц. Но, увы! Здесь, на Восточном фронте, вся его карьера лопнула, как мыльный пузырь. Он попал в руки русских партизан и теперь лежит связанный и беспомощный, еле сдерживая рвущуюся из желудка тошноту.
«Бывают же такие неожиданные встречи», — подумал Карасев и сказал негромко Терехову:
— Старые знакомые!
Терехов так и не понял короткой и загадочной реплики командира, а у того не было времени сейчас рассказывать о давнем происшествии в Перемышле. Он подошел к леснику и пожал ему руку.