— Коммунистка?
— Да!
— Ты уверен?
Получив вторичное заверение Гнойка, Ризер предупредил его:
— Все остается так же, как сейчас. Без перемен. Она от нас не уйдет, а мы будем ждать и следить. Нам нужны связи, нужда партизаны, понятно?
Комендант не дождался ответа на вопрос, понятен или непонятен его приказ. Разговор был окончен, донесение Гнойка принято, а с ним закончился и интерес Ризера к своему гостю.
Записав нужную, фамилию и отдав распоряжение, Ризер бесцеремонно повернул гостя лицом к двери и, сказав «мольодець», пихнул его в спину. У немецкого коменданта было слишком много дел.
Уже находясь возле двери кабинета, Гноек повернул в сторону Ризера обиженное лицо и спросил!
— А моя просьба? Я, кажется, заслужил…
— Гут, гут… Все в порядке — получишь форму завтра, — нетерпеливо перебил комендант, не поднимая головы от бумаг, разложенных на столе.
…Всю неделю Таня Бандулевич не выходила из дома. Каждый час казался ей вечностью. Каждый стук будоражил и без того напряженные нервы.
Предаст или не предаст? Эта мысль неотвязно мелькала в голове, будила ночью, когда истомленная бессонницей девушка забывалась на считанные минуты.
Предаст или не предаст?
— Что же ты так, Танюша? Совсем истаяла.
На глазах у матери все эти дни не просыхали слезы. Старушка ни о чем не спрашивала, не задавала никаких вопросов, она даже двигалась по комнате бесшумно, как привидение. В доме стояла почти осязаемая тишина.
Вернувшись домой сразу же после встречи с Гнойком, Таня сожгла в печи все, что могло в какой-то мере вызвать подозрение в связях ее с партизанами. И сейчас оставалось одно: ждать! Не бежать же из села, со своего боевого поста. Да и удастся ли бежать? Она даже не пошла к брату — поговорить, посоветоваться. Не хотелось расстраивать Ивана, ему и без того тяжко, каждый день как по канату ходит.
Таня боялась не только за себя. Если Гноек донес, за домом ведется наблюдение и, значит, каждый приходящий к ней человек может пострадать, погибнуть. И Таня желала только одного: никто, пусть никто не войдет, не постучится в их дом в эти страшные, бесконечно трудные дни.
Прошло несколько дней. Ризеру надоело выжидать.
Потеряв терпение, он решил арестовать Бандулевич и на допросах выпытать все, что она знает.
…В оконную раму кто-то негромко постучал. Таня сразу же вскочила с кровати (она лежала, не раздеваясь) и застыла посреди комнаты. Стук повторился, такой же негромкий, осторожный. «Неужели Герасимович?» — подумала Таня, испугавшись и одновременно обрадовавшись. И сразу мелькнула мысль: может быть, все ее страхи излишни, а встреча со связным сейчас здесь ей так нужна, она прибавит сил, бодрости.
Таня шагнула к окну и вздрогнула: в палисаднике темнело несколько фигур. Пригляделась внимательнее: солдаты, немецкие солдаты. И в ту же минуту дверь задрожала от сильных ударов.
— Мама! — только и успела вымолвить девушка.
Трясущимися руками старушка оттянула щеколду, и в дом ввалились гитлеровцы. Невысокий толстый офицер в пенсне включил карманный фонарик и, ткнув пальцем в сторону Тани, хрипло проговорил:
— Танья Бандулевич?..
— Да, я Бандулевич.
Таня поняла, что иного выхода нет, и сумела подавить в себе первый испуг. Голос ее прозвучал спокойно.
— Одевайсь…
Весь дом переворошили гестаповцы. Они не только рылись в шкафу, сундуках, но и с остервенением ломали их. Они не только листали книги, но и рвали книгу за книгой, страницу за страницей И над всем этим хаосом, нагромождением обломков мебели, бумаги и лоскутьев по воздуху плыл и медленно оседал пух вспоротых подушек и перин.
…Комендант Ризер самолично допрашивал Таню. Она стояла перед ним бледная, с потрескавшимися губами, с кровавыми ссадинами на лице и руках и всматривалась в следователя, словно хотела понять: что это за двуногое человекообразное существо беснуется перед ней, откуда у него столько злобы и ненависти? А двуногое существо в мундире фашистского офицера кричало, угрожало расстрелять на ее глазах мать и родственников. На лице Тани появлялось выражение грустной задумчивости, и, вздыхая, она пожимала плечами.
Два дня изощренных допросов и мучительных пыток не дали никакого результата. Таня стояла на своем, и ничто не могло сломить ее.
— Ничего не знаю. Связи с партизанами не держу. Где они — понятия не имею. Осталась здесь потому, что; мать больная.
— Но ты коммунистка!
— Да, коммунистка, — звучал высокий вибрирующий голос Тани, и в глазах ее лучился бесивший коменданта свет.
— Значит, все знаешь.