16.
— Ну-с! – строго произнес Геннадий Степанович. – Анастасия Петровна, как вы определили, что этот лунный Мишка, по сути, антипод солнечного Венички, нуждается в проводнике, медиуме? Одним словом, как вы догадались, что они выберут Веронику?
— Я предполагала, что они выберут Жорку. Кожанов такой же, как и они, мальчик, и все бы ничего, но у него иная плоскость ощущений: он более ершист, более заземленный, да это вам скажет и Социальный работник, а Вероника, дурья башка, сама запуталась между ними. Хотя, по сути, она только материал, если хотите, некий графический пластилин, на котором при желании можно смело писать, что угодно.
Вот, например, эта ее способность хранить тактильную информацию. Не вы ли сами писали на ее грудке своим указательным пальцем великое слово "Ленин", а потом там же возникало это слово, как только ее просили показать, что написал у нее на груди полковник, то есть вы, Геннадий Степанович. А Жорик сам на ком хотите способен написать, и не только пальчиком… Дай такому подрасти в его вздорной семейке, и он начнет от скуки писать на других человечках ножичком перочинным.
– Этого мы ему не дадим, а что до этой троицы и той ангелицы Вениаминовой, кажется, Гильды Вонс, что, товарищи, скажете?
– А разве только у одного: у Вениамина Марковича Айзенберга такие видения? – осторожно поинтересовалась Социальный работник.
– И что Маркович? – спросил по заведенному Геннадий Степанович.
– Отторгает…
— Это худо, — полковник привычно забарабанил пальцами по стеклу. Под стеклом под схемой эвакуации санатория на случай пожара лежала Инструкция, позволявшая ему спускать всяческие исследования на тормоза до времени запланированного эксперимента. Тут же на Инструкции была аккуратно поставлена его личная подпись и число, прямо над тем местом на схеме эвакуации санатория были нарисованы “зюки”. О природе этих зюк знал только полковник. Он сам нарисовал эти каракули от безысходной тоски, когда впервые прибыл сюда с далекого ядерного полигона, где повидал, как ему самому казалось, немало…
– Надежда Филипповна, вы следили за подкожной графометрией нашей пациентки?
- Да, товарищ полковник.
- И что же?
—Сегодня это были словно следы от какой-то странной порки, как если бы кто-то ей всыпал под первое число… – пунцовость на грудке остается у девочки до сих пор.
— Можно попытаться прочесть нечто по остаточной графометрии, — вмешалась Психолог. Она же торопливо добавила:
– Надо будет прочесть, ну, скажем, снять оттиск остаточной пунцовости на флюорографическую пленку.
— Исполняйте. Но чтоб без переусердствования. Ничего пациентке не объяснять, ничем не запугивать, просто вам, Надежда Филипповна, предстоит снять у нее очередную флюорограмму…
– Но ведь у Веры уже снимали несколько флюорограмм? И еще одна может ее погубить…
— О чем мы с вами говорим, Надежда Филипповна? От вас не ждут разговоров, вы сотрудник ЗАРЕВО, и ради этих детей, которые так необходимы нашей стране, не мне же вам объяснять, – внезапно произнес полковник, но, чуть смягчившись, добавил: — У нас, товарищи, нет выбора, мы на переднем крае науки. Это и наши и не наши дети, их родители при стечении разных жизненных обстоятельствах переходили границы Неведомого, и, как видно, детям предстоит ответить за родителей, – добавил он грустно.
— Странно, — внезапно заметила Анастасия “медальная”, она же в миру блаженная нянечка Нюра, — наши детки здесь с радугами играются, для них это все озорство, забавка, а для нас головная боль.
— Вот и поищите средства избавиться от нее… А деткам конфеток да баранок на полдники добавим, даже зефир завезем, и будут они у нас пить молочные речки с кисельными берегами, прихлебывая топленое молоко с пенками.
Все вдруг слабо заулыбались. Большего для своих подопечных они и желать не смели…
Радуга имела привычно дружеское расположение чувств. Она давно изучала землян, и очень удивлялась тому, что во всех уголках планеты они вели себя одинаково простовато, принимая ложные решения и, совершая соразмерные им поступки, которые не отличали ни выдумка, ни восторг, ни, хотя бы, малейшее солнечное ликование…
Вот разве что малыши… Они иногда забредали на радугу и подолгу забывали возвращаться на Землю, и тогда сама радуга — осторожно и нежно — опускала их на закате в упоительное майское предвечерье накануне малинового спелого лета, из которого они должны были перейти в возраст, когда бродить по радуге навсегда уже забывают.