17.
Передний край науки начинался сразу за щитовыми финскими "палатами" с мягко остекленными верандами "летне-сезонных" групп. Свет нежно входил в окна спальных палат, словно "режик" столовый в масло.
Конструктор тоталитарной машины именно так же входил в хрупкие детские души, а особенно в души так называемых "неформатных" детей, выпытывая из них все "чудинки" и "почему", чтобы затем проехаться по ним воспитательным танком, и не одним, а целой армадой…
Время Детства в разные времена развивается по своим "почемучкам", которые иногда заставляют даже Богов завидовать земному Детству. И тогда Боги выбирают путь земных существ, дабы познать Любовь и печаль человеческие. Но каждому из своих подданных-подопечных капризное и хрупкое Детство определяет его собственный почерк и назначает свои особые испытания…
У любой тоталитарной системы свои взгляды на Детство: она старается выжать из него нестардатность, воздушность, мечтательность, и любую прочую несистемную вздорность, оставляя право разве что на одни "резаные" стишки, которые то и дело Жорка поет:
"Вышел ежик из тумана,
вынул ножик из кармана:—
Буду резать, буду бить,
кто останется водить?"
Но водить сегодня некому. Друзья в изоляторе: весь спальный уголок, весь столик… Нет никого, и Жорку пересаживают к "придуркам" — Витьке Баландину и Вовке Искренко. Пересаживают неслучайно. На весь день — они модель асоциальной детской группы, маленькое "дебильное" сообщество. Жорка не знает об этом, и как ни в чем не бывало поет:
"Когда я был мальчишкой,
носил я брюки-клеш,
соломенную шляпу,
в кармане финский нож"…
Солнце светит Жорке в глаза. Он жмурится, каша "геркулес" вязнет на ложке, Жорка ее ненавидит и целится в Витьку Баландина. Каша летит в цель и залепливает ни в чем неповинному "придурку" правый глаз. Витька истошно орет, поскольку и Володька Искренко не зазевался: кашка из его ложки попадает тому же несчастному в левый…
Ну, все, терпение Галины Семеновны лопнуло. Она грузно выгружается из-за крайнего детского столика, где уже доедала вторую порцию "геркулески", подходит гусиным шагом к братве, и отвешивает всей троице оплеухи: большие, смачные, как галушки по-киевски, загребая всей пятерней, с коротко подстриженными толстыми пальцами, которые мальчишки успели назвать особо: "сосисочный фарш".
Этот фарш сейчас готов сделать из затылков всей троицы отбивные, но тут в группу чуть не врываются Надежда Филипповна, Нюра "медальная" и Психолог. Все трое строго смотрят на Галину Семеновну. И та, опуская растопыренные для очередных сочных оплеух пятерни вяло говорит:
— А я ничего…
Проказников выводят в "именинную" комнатку, где обычно откармливают (закармливают) своих чад состоятельные родители и справляют детские именины, куда приглашают только самых послушных и именинника, хотя сам именинник может быть отъявленным бузотером, но друзья у него по группе обязаны быть обычно образцово-показательные…
С провинившимися остается Психолог, которую дети называют тетей Варей, а взрослые знают, что она любовница и любимица самого "полковника Гены".
Нюра спешит за кипяченой водой, медсестра за марганцовкой, которую капает несколькими капельками в фасолеобразый лоток, затем начинается тщательная промывка и протирка глаз пострадавшего, затем мальчикам приносят сахарное печенье и на троих банку сгущенки.
Их больше не ругают. Сгущенка разлита по блюдечкам, как котятам, печенья всем тоже выдано поровну — по пять штучек, затем все пьют чай и виновато молчат, особенно Витька, ведь из-за него разгорелся весь этот сыр-бор.
Завтрак закончен, но озорников никто не собирается отпускать "на свободу". В группу, где Алла Федоровна учит всех хорошим новым стишкам:
"Мы делили апельсин,много нас, а он один:
это долька для ежа,это долька для стрижа,
эта долька для бобра,а для волка — кожура.
Он сердит на нас, беда,разбегайтесь кто куда!"
Детские писатели той поры честно отрабатывали “системные” хлеба, получая дачи и ордена, госпремии и машины…
Малыши действительно с визгом разбегаются по углам, оставляя в центре комнаты Бабанина Вальку в маске страшного волка и приземистую хохотушку Аллу Федоровну…
"Гусиная кожа" застывшей пшенной каши сообщает миру о том, что санаторных малышей закармливают, и что пшеничной каши с черными "гусиными" пупырышками они не переносят ни на вкус, ни на вид… Такую кашку ведрами тянут по привычке технические работницы санатория своим спинкам-свинкам, которых ближе к осени колет старик Никодимыч ночной сторож и кухонно-камбузный попрошайка, ежедневно пьющий горькую у себя в сторожке.
К этой "горькой" ему как раз и не хватает кашки с неприглядной гусиной кожицей, которую он в вздабривает из "утренней" чекушки, за которой следует "обеденная" да еще чекушка на ужин. Три чекушки к ночи делают из него к полночи личность крайне чувствительную, хоть и без предрассудков… Он видит "зеленых", но еженощно пытается с ними договориться. Вот они ему и советуют разнообразить свой рацион. И тогда Никодимыч вновь взбодряет из "утренней" чекушки застывшую манную кашку, которую малыши называют молочным клейстером, и сетует, сетует, сетует, что еще не все доступно его пониманию, и что эти "зелены" сводят его с ума…