- О, молодой человек, вы как видно, поэт. А эти невидимые никому кроме вас сцепки кристалликов принято называть патиной. Вы почти угадали. Это старая патина на дереве груши.
- Товарищ продавец, а позвольте-ка мне эту скрипочку.
- А играть сумеете?
- Да вот, я профессор консерватории по классу скрипки и иных смычковых от альта пикола и до контрабаса.
- Тогда вот вам смычок.
- Ага, сейчас чуть поканифолю, канифольный раствор обычно со мной.
- Что за раствор, он смычок не перекислит...
- Да что вы, право, подозреваете во мне варвара. Я всего капну на полотно смычка, чтобы он начал петь, а не смыкаться по-базарному, как у старого венгра на подпитии...
И точно. Старик капнул розово-янтарной жидкостью и очень осторожно и деликатно провел внутренней стороной пухлого стариковского нетрудового мизинца вдоль смычка. Затем поправил колышки колодок на грифе, а затем прямо на прилавке поставил телом скрипку как контрабас с опорой на витринное стекло и стал выводить сначала некие благообразные созвучия, затем рулады, затем зазвучал Барток, и я заплакал. С первыми выступившими из-под стеклышек очков каплями слез старик прекратил свои упражнения, посмотрел на меня, выдохнул и произнес:
- Да-с, молодой человек, у вас слезы не восторга, а сожаления. Огромного жизненного сожаления. Видно вам сие не дано. Видно, вы удивительный слушатель, но никакой исполнитель. И уже никогда им не будете.
- А потрогать скрипку можно?
- Скрипку, под мою ответственност
ь, да, а к смычку даже не прикасайтесь. Он для вас - тайна за семью печатями. Люси, деточка, подойди, пожалуйста, поздоровайся. Этот мальчик тебе не конкурент, но он восторжен, а значит, требует уважения.
К прилавку подошла девчушка со страшными брикетами на весь рот, опоясавшими двумя нерадужными полудугами её верхние и нижние зубы почти что маленькой обезьянки. Лицо девочки состояло из конопушек, среди которых две были особо востренькими и язвительными. Это были глаза. Рыжая пакля волос давно, как видно, не чесанных на школьный пробор, казалась странной мочалкой, которая прорвалась на голову вместо хоть какой-то прически...
- Люси, - подала мне руку девочка. - А ещё меня подружки Ириской зовут, а с мальчишками я не дружу. Так что имени своего называть мне не надо. Я всё равно через полчаса его просто забуду.
- Не забудешь, - возразил ей старик. - Не будь упрямицей, познакомься, потому что из этого мальчика завтра вырастет впрямь таки хороший поэт.
- Поэты всю жизнь постятся, а я буду жить сыто, сыто, сыто...
- Сито, - строго сказал старик, и тут же прибавил:
- Кода! - Потом я узнал, что на особом воспитательном сленге совковых музыкалок это означало: Немедленнно замолчи!
Назло задаваке Люси я простучал на задней деке ритм:
"Старый барабанщик, старый барабанщик,
старый барабанщик долго спал.
Он проснулся, перевернулся -
три копейки потерял. "
Затем старик расплатился, сунул скрипку вместе со смычком в старый футляр из дерматина и утащил будущую скрипачку за руку в мир, где всё начиналось с Коды послушания, а я пошел вихрить в некий свой первый по жизни дневник каракули о несбыточном, а еще я пробовал рисовать скрипку. А Люська никак не рисовалась, от нее на тетрадном листе зияли только спирали непокорных ветвей и две глазные раскосые конопушки
* * *
А чтобы вы сказали, как если бы соседская девочка - погодка и сверстница и по духа и по казалось бы, крови, оказалась вдруг рептилоидом. То-то и оно. Заподозрить в коротконогой Люси не рептилоид мог бы только незрячий.
Нет, точно крокодилового хвоста за ней не водилось, но лить крокодиловые слёзы она точно умела. И я это знал. Потому что жила она со своим профессорским дедушкой на одной лестничной клетке, тогда бы как ей вполне бы могла подойти клетка для аллигатора в киевском зоопарке. То ли столь широка была попой, что разойтись с ней никак не получалось, то ли и точно у нее под юбкой скрывался хвост рептилоида.
Её скрипичный гаммы год за годом по выходным убивали во мне детского любителя Брамса, Бартока и прочих б... от Бетховена до Брумбельшпицберга -- некого особо эксцентричного веверно-евроакйского виртуоза. А еще Люси пыталась играть нежнейшую Сольвейг Грига, но я плакал не от трогательной мелодии, а от её инфлюэнцы.
Вы бы смогли представить мелодию, вообще мелодию, заболевшую гриппом или коклюшем? Так вот пьесы для скрипки этого самого Брумбельшицберга заставляли меня всем белом чесаться, и в такие минуты я думал о рептилоидной сущности Люси, и понимала почему она ежедневно словно теряла свой хвост.