Будь бы это не наш общий красный барак, а мифическая реактивная Избушка-из-пушки, то взлетала бы она в небо не от наших восемнадцати газовых условных сопел, а от одного реального керосинового сопла легендарного старушечьего примуса.
С виду и по сути, – дрянь дело, но за неимением иного теплового оружия баба Женя драит свое сокровище демонстративно песком у палисадника Белошицких, иногда забывая и бросая его прямо под осенним дождем. Тогда я нахожу запчасти от этого древнего чуда Маниту и передаю их бабушке Еве. Бабушка Ева передает подобранное юным следопытом имущество бабе Жене, а сама год за годом читает одну единственную настольную книжку «Следопыт» Фенимора Купера в обложке слонового цвета.
С бабой Женей в наш дом врывается перегар, но ей не отказывают согреть тазик воды «попарить старые кости». Дальше прихожей соседку не впускают – воровата, однако она то и дело норовит прорваться хотя бы в центральную светлицу. Но однажды баба Женя немеет.
Ее взгляд упирается в старое трюмо с зеркалом Соломона и старая женщина вскрикивает, усматривая в нем нечто ото всех прочих до времени скрытое, сакральное и неотвратимое. Похоже, она видит свою предстоящую смерть. Она вздрагивает, пятится и на следующее утро заносит в наш дом когда-то пропавшие один за другим ножи.
– Кажется мне, Ева, между добрыми людьми не принято отдавать острые вещи, но, – тут баба Женя мудро поднимает правый указательный палец, – отдам-ка я вам ваши столовые ножи тупыми. Я ведь с тех пор, как их у вас одолжила, не разу и не точила...
– Так уж и одолжила, Евгения Марковна? – пытается уточнить моя бабушка, но женщина с ругательным именем (почему-то дед посылал бабушку, а та его туда же и всегда по одному и тому же адресу – к Евгении Марковне), добродушно пропускает укол бабушки и говорит страшным шепотом:
– Скажите, Ева, только честно, вам не страшно жить с эдаким зверем?
– С Наумом, что ли? Да он же у меня, как барашек...
– Да бросьте вы притворяться...
– Я никак не возьму в толк, скажите конкретней...
– Я о зеркале.
– А что зеркало?
– Я видела в нем свою смерть!
– Вы больше ничего там не видели?
– Послушайте, Ева. В канун Нового года поплотнее закрывайте по ночам свою дверь. А мне это уже не поможет.
– Это почему же?
– Стара я уже все помнить: закрою, не закрою – какая разница. От своей смерти не уйдешь, но ваше зеркало я бы вынесла туда, откуда вы его взяли. Вредительское оно...
– Женя, что вам дать, чтобы вы закрыли свой рот?
– Ой, Евочка, дайте мне двадцать копеек!.. Я вам их ей Богу отдам...
– Женя, вы бы при детях не божились, все равно ведь соврете...
– А ты так просто дай, по-хорошему... Все равно ведь скоро помру.
– За двадцать копеек, Евгения Марковна, я и Мишке, и Иде куплю по пачке мороженого...
– Бабушка, идем за мороженым! – вмешиваюсь я.
– Достанешь ты у нее мороженого, внучок...
– Он вам, Евгения Марковна, не внучок.
– Но и мороженого ты ему за так просто не купишь.
– Женя, идите! Вам надо будет согреть воды, так вы ее не получите!..
– Сколько надо будет мне воды, столько согреешь. Войну ведь прошла, в сталинской эвакуации была. Совесть заест...
– Воду согрею, а денег не дам! Идите к себе уже, Евгения Марковна, с миром....
На шесть человек в семье двое работающих – дед и мать. Дед ползарплаты по-отечески пропивает, а мать получает гроши, из которых половину отдает бабушке Еве, а с остальных питается и одевается сама, да меня водит в импортных костюмчиках по выходным. Хоть этих выходных дней не так уж у нее много – каких-то три воскресенья в месяц, затем наступает время комплектации и двух-трех бессонных ночей, затем все начинается заново...
Мы по-прежнему ходим с бабушкой Фирой за водой, но все тяжелее и тяжелее нести ей это питьевое ведро. И вот уже питьевые ведра стала приносить сразу после школы в дом Ида, а нам остался ритуал с бидончиком, который бабушка при моей помощи стойко и почти ежедневно заполняет водой.
В соседнем «пенале», по правую от нас сторонку потихоньку спивается Станислав Адамович Белошицкий. Теперь он больше не бухгалтер. Теперь ему больше не подвластна стихия чисел и букв и он ищет то, что пошлет ему Бог. Но всеобщий человеческий Бог, как видно, не тороплив.
Изнашиваются брючки-дудочки у Олега, и к поздней осени его тоже закутывают в ватную телогрейку, которую для хоть какой-нибудь видимой респектабельности обшивает заботливая Эмма Аркадьевна аккуратным зеленым шелком, отчего кажется, что так все и должно было быть и у Алика, но только он, шалопут, где-то отодрал свой шелковый паланкин.
Нет, ничего Алик не отодрал. Он просто заменил внешний шелковый паланкин защитного цвета на незатейливый паланкин из дешевого ситца Лидкиной гостеприимной постели, куда теперь вхож не только он, но и Жорка Кожан, и Беня Усман.
– Это Беня, что, не имеет мозгов? – ворчит по ночам бабушка Ева.
– Швайк, Ева, пусть будет ночь, – вяло откликается дед Наум.