12
Сынок московского профессора Красницкий Юрка – племянник Белошицкого Стаса. Стас Адамович гибнет. Его двоюродный московский брат в силу каких-то священных семейных обязательств приехал спасать своего двоюродного братца, а заодно привез-свалил на голову Эммы Аркадьевны все свое московское семейство, поскольку случайно на одной из лекций по политэкономии очень лестно отозвался о Пилсудском, получил клеймо польского буржуазного националиста и был переведен с понижением в должности в один экономический киевский вуз, где, собственно, опальную московскую профессуру ждали, но Пилсудского там так же не любили, как и в Москве. Через несколько лет профессор Красницкий окончательно осел в пригородном Ворзеле и спился сам вслед за своим братцем, но в ту далекую пору моим детским кумиром стал сынок профессора – Юрка.
Я как-то не сразу, но очень подробно стал рассказывать Юрке преследовавшие меня сны и видения. С зеркалом Соломона, правда, я старался более не экспериментировать – верх брала обыкновенная не геройская трусость, но в кое-чем для самого себя я хотел разобраться...
– Юра, а что бывает крепче сна?
– Смерть.
– А я ее почувствую?
– Только тогда, когда начнешь умирать...
– А затем?
– Затем – ничего. Мы ведь материалисты.
– Это значит, что после смерти меня не станет?
– Да!
Я испугался. Я хотел спросить, а нельзя ли и со смертью поиграть в поддавки. И выиграть у смерти, как выигрывает обычно бабушка Ева у деда Наума в шашечные поддавки, то и дело беря «за фук!»
– Так не бывает, но зато бывает этот, ну как его там... Вспомнил – летаргический сон. Это уже не просто сон, но еще и не смерть. Так можно проспать месяц, год, десять лет и даже целую жизнь...
– А потом?
– А потом тоже наступит смерть.
Мне стало снова не по себе...
– А можно проспать больше человеческой жизни...
– Говорят, можно. Если впасть в анабиоз. Так будут спать космонавты, которые полетят к дальним мирам.
– А потом?
– А потом они проснутся, и откроют для нас с тобой новые миры.
– А зачем, если мы к тому времени оба уже умрем?
– И то верно. Ты знаешь, малявка, я сегодня спрошу у отца.
Я согласился. И, действительно, Юрка обо всем расспросил...
– Ты знаешь, малявка, – продолжил он наш разговор, как ни в чем не бывало, – я узнал для тебя, что бывает длительнее сна, летаргического сна, анабиоза и даже смерти...
– Что? – я даже задрожал.
– Это очень редкое и древнее явление, и называется оно, – тут Юрка полез за словом, записанным на бумажке, в карман. – Это называется инкапсуляцией.
– Это как? – поразился я диковинному термину.
– Инкапсуляция, дословно, это образование капсулы вокруг чуждых для организма веществ, одним словом, если ты из другого мира и тебе не очень подходит этот мир, то ты крепко засыпаешь и кроме этого обрастаешь самой настоящей броней...
– А может быть эта броня зеркальной?
– Наверное, может, – неожиданно для себя высказал предположение Юрка. А Юркиным мнением я дорожил, и поэтому той же ночью решил отважиться на неожиданный для зеркала натиск...
И натиск последовал. Для начала, как только все разбрелись кто в горенку, кто в прихожую спать-почивать, я тоже притворился спящим и под барабанную дробь сорвавшегося в ночь дождя вдруг услышал хмельные юные голоса:
«Пара гнедых, запряженных коней...» – орали в ситцевом раю у Лидии рано заблудшие Жорка, Беня и Алик... Беня пел отчаяннее всех надрывным юношеским фальцетом, Алик исходил голосовой тянучкой, а Жорка откровенно блеял. Лидка, как всегда, исходила стонами предстоящего и глухими матами о реально неосуществимом – юнцы были пьяны в драбадан.
К тому же спор зашел о каких-то двух чемоданах, и здесь было попытался заверховодить Усман, но Лидка рявкнула на него: «Цыть, шестерка!», отчего пьяному Бене стало вдруг обидно и тяжко. От этого Беню потянуло на исповедь, а Белошицкого, давно чуявшего неладное, к ближайшему телефону...
Оперативники приехали в полночь. Весь наш барак оказался в плотном оцеплении. Лидкину дверь даже не сломали, а вынесли, как и противоположное ей в «пенале» окно, застав всех трех юнцов совершенно остервенелыми и нагими в разной стадии готовности к предстоящей «близости».
И пока над Лидкиным телом взмывал в небеса обетованные Усман, Жорка Кожан еще ярился и пенился, а Алик уже лежал совершенно обессиленный на коврике у кровати. Тряпье и дешевое пойло из окрестных ларьков валялось по всей квартире.
Бабушку с дедушкой попросили быть понятыми. Белошицкие отмазались под предлогом, что это именно он, Белошицкий, вызвал наряд. Инженер Горшанов, живший за Лидкиным «пеналом» с другой стороны был в это время в командировке...
У бабушки с Лидой были доверительные отношения. Под предлогом перешивки старых вещей, бабушка получала от нее небольшие заказы на два-три рубля, а вот Алика бабушка невзлюбила, после того, как он оставил засосы на юной Идочкиной шейке. Но то, что ей предстояло увидеть, стали показывать по украинскому независимому телевидению только в девяностые годы! Дед Наум не стерпел:
– Я кавалер двух орденов Славы и прошу оградить мою жену! – реванул он, чем даже умилил молодого, но матерого лейтенантика-оперативника. Тот тут же согласился и вытребовал к себе на замену трусоватого Белошицкого, которому Алик и компания подробно и пьяно рассказали, как они из него будут делать петуха на вертеле.
Белошицкий бледнел и охал, бабушка и другие женщины нашего барачного подворья в скромных полушерстяных сирых платках молча стояли на улице, а оперативники неспешно, не предлагая расхитителям народного имущества хоть как-то одеться, вели свои протоколы, регулярно совершая надругательство над синтаксисом и орфографией казенно-казарменного русского языка...
Лидка материлась, Жорка Кожан плакал, Беня Усман благим матом кричал «честное комсомольское, что больше ни в жисть не будет», на что Лидка требовала:
– Заглохни, мудак, у меня в транде твои костогрызы смеются! И вообще, начальник, – говорила она уже лейтенанту, – большого срока мне на этот раз не тянуть. Я ж от этих молокососиков понесла. От каждого по чуть-чуть, и гляди что, брюхата. А им, мелюзге, по два-три года дадут... Ведь мы помногу не брали: ну, выпить да пожрать по чуть-чуть...
– Да какие там по чуть-чуть. Им-то может и по чуть-чуть, а тебе впаяют и за групповуху, и за разврат несовершеннолетних, и за рецидив, и помрешь ты, дура, на нарах...
Лейтенант оказался прав. Лидка умерла через семь лет в Кустанайской тюремной больнице. Ее ребенок – он ведь тоже имел и свою лунную сущность, и свою солнечную наверняка, так и остался навсегда жителем независимого Казахстана, сирота киевский, рожденный в ночь, когда в моем мире происходило настоящее чудо...