14
Еще до утра в Лидкином «пенале» спешно восстановили и дверь, и окно, а с соседей по бараку взяли строгую подписку – не разглашать события прошлой ночи, памятуя об интересах следствия и возможной уголовной ответственности. Перестал неприкаянно бродить по двору Стас Адамович Белошицкий. Им заинтересовались и, учитывая его славное боевое прошлое, определили сторожем на отныне охраняемую свалку бухснаба, где сам Стас Адамович предложил сделать надлежащий переучет.
В тот же день ему выдали ведомости, по которым он начал бесконечную кропотливую сверку, отвлекшую его от очередного октябрьского запоя. Теперь он снова был значим и вновь стал носить черные атласные нарукавники. Никто тогда еще не мог догадаться, что дни зеркала Соломона в нашем доме сочтены.
С первой же солидной премии последовавшей вскоре за сохранность социалистического имущества гордый Стас Адамович приобрел старенький мотоцикл с коляской, на котором и стал привозить к своему сарайчику на зиму всевозможные дровишки, пока на вверенном ему объекте не обнаружились пустые места, различные материально-сохраняемые плеши и плешинки, в заполнении которых возникла спешная необходимость.
И тогда Белошицкий начал припоминать, что все бухснабовское бесхозное имущество просто-напросто растащили жители барачного поселка по домам, и решил начать восстановление статус-кво прямо с еврейской синебарачной улочки, откуда был вырыт и свезен на свалочный склад кирпич, аккуратно обрамлявший крохотные ухоженные палисаднички, затем были явлены шифоньеры и топчанчики, которые часто густо отдавали ему без боя, поскольку владельцы топчанчиков медленно, но верно вымирали, а шифоньеры уже разваливались от старости.
Мотоцикл требовал бензина, груба в пристроенной комнатке для семейки Красницких требовала дополнительных дров, и однажды Стас Адамович вспомнил как вместе с Наумом Борисовичем на основании наложенной резолюции на прошение фронтовика, вволок в его дом настоящее трюмо, и не из дикты, а из добротно поеденного жуком-древоточцем дуба! И с этой минуты Белошицкий стал доказывать по инстанциям, что это трюмо отдано в дом фронтовика Федоровского незаконно и даже халатно, то есть почти преступно.
Старушечьи кирпичики да изгаженная клопами трухлявая дикта рассохшихся шифоньеров не могли унять алчного аппетита полкового ординарца, и дед Наум понял, что в какой-то момент ему придется сдаться и вышвырнуть трюмо за двери своего не шибко имущего дома.
Причитала бабушка Ева, как всякая заглавная в доме женщина, как грозный авторитарх и рачительная хозяйка своего хрупкого мира, но с «сексотом» знаться она теперь не хотела и заявляла, что ради высшей справедливости отправить в печку Красницких такое трюмо она стукачу Белошицкому не позволит!..
И не позволила, а вызвала наряд милиции и потребовала, чтобы расхитителя госимущества и трюмо доставили на место его исторической стоянки. Так и произошло. Как ни изводился Белошицкий, а взять к себе вывезенное из дома Федоровского трюмо он в целях самосохранения уже не смог. Зато запросто смог содрать ту же дикту с обратной стороны неприветливо улыбнувшегося ему зеркала.
Со мной оказалось сложней. Я перестал спать и часто вставал по ночам, ощущая, что из дома забрано не только трюмо, но и спрятавшаяся в нем в очередной раз моя собственная лунная сущность. Подобное раздвоение пережить я, как видно не смог, и однажды ночью, в ноябре, когда мать моя была на очередной комплектации все тех же синтетических шуб, я, осторожно крадучись, тихо вышел во двор, открыв самый обыкновенный навесной запорный крючок.
Одет я был крайне легко, но холода не ощущал. Мне было страшно, что кто-то назло всем и вся однажды ночью возьмет и разобьет зеркало Соломона, а вместе с ним и моего лунного мальчика, с которым мы так часто в последнее время катались на полюбившихся нам лунных качелях.
Я даже не заметил, что как раз в ту ночь к нам во двор проскользнули трое крепко сложенных и плохо одетых мужчин, только что бежавших из СИЗО. Наш барак они знали плохо, и, честное слово, всем моим бабушкам и Идочке вместе с дедушкой Наумом взятым, просто повезло, что вошли они не в Лидкину квартиру, где их ожидала оставленная на всякий случай засада, и не в нашу, раскрытую мной настежь, а в квартиру бабы Жени, где они нашли купленную накануне двухлитровую банку самогона и саму пьяную бабу Женю.
Затем они тихо пили и по очереди насиловали старую пьяницу до утра. Утром им захотелось чаю, и они накачали до одури пустой бескеросиновый примус. Затем кто-то закурил. Раздался оглушительный взрыв. В квартиру к уже покойной Евгении Марковне ворвались оперативники. Была поножовщина, затем стреляли, затем соседи, выбежав на улицу, смотрели на светопреставление. Меня в этом мире не было. Никто просто не заметил отсутствие малыша, полагая, что ему надлежит спать. Я же той ночью так и не уснул...