16
Той ночью сонно разбредались по улице тощие «кастрюльные» петухи. События последних дней так переполошили жителей нашего барака, что за ними никто не приглядывал, даже домовитая Эмма Аркадьевна, все время теперь ходившая плотно обмотанная коротким пуховым белым платком. Похоже, ей было страшно.
Стас Белошицкий крал с размахом, потому что на носу была зима, и он выхлопотал разрешение на кирпичную пристройку-времянку для зимней торцевой кухоньки, кирпичики для которой собирал по всем барачным улочкам и закоулкам всеми правдами и неправдами.
Длительно пребывая в стране Взрослых, трудно припоминать все изюминки своего Детства. А я очень долго в последние годы оставался взрослым, чтобы правильно теперь расставлять все акценты над своим детским прошлым. Поэтому эта, самая последняя часть моего внешне простого повествования задернута какой-то особенной дымкой. Я никогда бы так и не снял ее, не будь мне известны правила иных не земных, а космических сил, которые в Детстве я постигал совершенно играючи.
Одно из этих Правил гласит: являй меру равным, и, слава Богу, я уже являю равным себя всему окрестному Человечеству. К этой мысли было наиболее трудно приспособиться. Странное это было чувство – отвлечься от некой вымышленной Богоизбранности и сесть на запятки мировой невымышленной Истории... А пришлось...
Второе же Правило гласит об изначальной презумпции виновности перед нашим общим несостоявшимся миром. Нет, конечно, как следствие, можно доказывать, что наш мир несовершенен, и что мы в нем просто провоцируем несостоявшиеся поступки и их невероятнейшие следствия, как и то, что в мире, как на игровом поле всегда существует только ограниченное число игроков: всех этих роковых, отпетых воровок-красоток и недопетых вороватых мужчин – полудитяток земных, полуаспидов адских, всех этих невольных свидетелей слагающихся обстоятельств, от которых ровным счетом уже ничего более не зависит, но которые вразнобой дают самые противоречивые показания: дескать, было, то что, по сути, и быть не могло.
А к какой категории следует относить все эти бесчисленные множества гонителей зла, роль каждого из которых сведена была изначально к критическому минимуму и только настоящие участники развернувшейся драмы ощущали на себе их истинное давление карателей, столь разномастных в близокрестные времена.
Я же как-то подумал, что в нашем мире существует не только прецедент конкретных событий, но и провокация к прецеденту, состоящая, например, в том, что так или иначе, но практически все в этом тексте явленное, рано или поздно обретет грани реального прецедента, и тогда вчерашние читатели совершенно незаметно, но почти внезапно смогут превратиться в участников подобных событий, невольно воскликнув: «Почему же на сей раз я?»...
А вот именно потому, что на доверие однажды кому-то из них, собственно, не хватило Веры...
И впрямь поставьте любого на моё место, бредущего из недр правильного прямоугольника, охваченного уголовными страстями двора, в никем не контролируемое в ночное время пространство, туда, где где-то на выселках окрестной Истории обезумевший экс-ординарец и экс-счетовод Белошицкий накапливал втихаря всё новые и новые кирпичи, об истинном происхождении которых знала одна только старая шхейне Циля Рафаиловна Левчин…
– Циля Рафаиловна, а что это вы придумали у себя в палисадничке?
– Стас Адамович, Стас Адамович, ну что за придирки? Разве вам ещё не понятно, что я варю казеиновый клей на давальческом сырье для мебельной фабрики имени генерала Ватутина?
– А что, неужели наш славный командарм-освободитель был столяром-краснодеревщиком?
– Не так, чтобы нет... Но, знаете ли, он этому поспособствовал... Как и вражеские армады...
– Да неужели?
– Ведь как было, кто-то наступал, кто-то отступал, а киевляне рыли окопы. И обкладывали их, где могли кирпичом, а где и угольными брикетами...
– Да неужели?
– Вам не поверить, но огромные стволы на перекрытие – это, собственно всё, что у них было. Это только легенды о трехрядных брустверах, да песни ещё по радио... Их уже начинают петь... А я продолжаю топить маленькую кирпичную времянку, и топить ее тем углём, который так и остался в противотанковых щелях с войны.
– Вы такая смелая, чтобы так вот запросто лазить по окопам?
– А как бы вы себе представили старую Цилю без уголька и без хлебушка с маслом?
– Так вам, Циля Рафаиловна, очень часто приходится мыться?
– Слава Богу, в бане на Ямской всегда есть свободная шайка...
– А где же эти самые щели, окопы?..
– Вы выйдите за мой палисадник и пройдите от Синебарачной улицы двадцать метров в направлении свалки....
– И что я увижу?
– Вы увидите, что не одна ваша старая шхейне там промышляет.
– Так это же государственное хищение!
– Здравствуйте вам, Стас Адамович! Щели отрывали те, чей прах уже покоится в Бабьем яру или в Дарницком концлагере, или где-нибудь на Одере, Висле...
– Не втирайте мне, Циля Рафаиловна, о легендарной стойкости расхитителей социмущества и молитве своего Бога под кепочкой, чтобы к вам не пришли...
– А знаете, Стас Адамович, что так же однажды придут за вами?
– Позвольте поинтересоваться, любезная, кто же?
– Двое с лопатами и один с киркой...
– Вот вздорная старуха!
– Дрейниш мир дер копф, Стас, ступай себе миром!
– Ну, шхейны-ныкейвы , миропамазанные мои! – крякнул с обидой Стас, – достанет и вас народная кара.
– Знаете, что я вам скажу, Стас Адамович, – не морочьте мне того, что у меня нет и у вас скоро хоть и будет, но без толку....
– Это что же?
– Медебейцелы ... А на счет ныкейвы, я вам вот что, Стасик, скажу. Ваша Эмма Аркадьевна уже не ныкейва, а просто старая яхна!
– Этого оскорбления, шхейне, я вам ни за что не спущу! – возмущается пьяный Белошицкий и несется в контору бухснаба вызывать якобы саперов по вопросу очистки свалки бухснаба от вражеских снарядов по информации, полученной от населения.
Вырытых саперами кирпичей хватает на легендарную профессорскую пристройку. Срыт дотла и аккуратненький палисадничек Цыли Рафаиловны, там тоже искали мины. Старая шхейне тихо крутит у виска перед проходящим у ее развалин победным строевым шагом Стасом Адамовичем.
– А шрайбер фуц! – почти вежливо говорит она.