– Этот фуц дер ят!
– Это шляхтич!
– Этот недоумок!.. – еще несколько дней разрывалось победно в воздухе под спешный лязг проворного мастерка, сооружавшего настоящий барачный форпост, который оставался на своем месте еще долгие годы, уже после того как наш красный барак снесли, а в каменной пристройке поместилась дворницкая перед огромным кирпичным пятиэтажным ведомственным жилкорпусом все того же пресловутого бухснаба.
В корпусе получил служебную квартирку и Белошицкий, оставшись на «вечное поселение» в дворниках, а в каменной пристройке хранились раритеты нашего общего барачного мира, от примуса со взорванной форсункой, оставшегося от покойницы-бабы Жени до старого трюмо за номером 11156, из которого навсегда исчезло зеркало Соломона.
Теперь самое время рассказать о том, как это на самом деле-то было... В ту самую памятную ночь, когда я вырвался из оцепления очередной жесткой облавы и мимо перерытого палисадничка Цили Рафаиловны прошествовал к месту последней стоянки легендарного крейсера-трюмо имени государя-императора иудейского Соломона, к которому меня в то время тянуло чувство оторванности от своей скрытой в Зазеркалье лунной проекции.
Но на вверенной экс-счетоводу Белошицкому свалке ни трюмо, ни вмонтированного в него зеркала Соломона сразу не просматривалось. Вокруг громоздились неряшливые кучи медленно перегнивавшего хламья, из которых выпрыгивали прыткие крысы, под которыми гоношились кроты и над которыми то и дело вспархивали в надсвалочное пространство странно перевернутоголовые летучие мыши.
Одним словом, на свалке было по-настоящему жутко, и не мешало бы удивиться, что я вовсе не оробел, а ворвался в этот странный и тошнотворно-сладко пахнущий антураж единственно затем, чтобы отыскать место последней стоянки трюмо и вверенного ему зеркала, ополоснуть его из кружки и призвать к себе своего лунного беглеца. В ту далекую пору я даже не смел подумать о том, чтобы истребовать у него хоть какого-нибудь достойного объяснения. Вернулся бы ко мне он и ладно.
Но только не тут-то было...
Место, где начиналось вырытое саперами «щелевое» разрытие обнаружил не сразу... Никаких тебе военных «Achtunq minen!», ни хотя бы послевоенных «Осторожно мины!» я так нигде и не увидел, хотя читать в то время уже мог по слогам, и что удивительнее всего, сразу на нескольких языках – русском, украинском, польском, французском, немецком и идиш.
Или тогда мне это только казалось, но как бы там ни было, все дети немного Боги в наказательном земном воплощении, я, тем не менее, вдруг обратил внимание на разрезавший сумерки вверенной Белошицкому свалки странный мерцающий свет серебристо-лунного цвета.
Безусловно, так сообщать о себе могло только зеркало Соломона, небрежно сброшенное мстительным Стасом Адамовичем на дно разобранного им по кирпичику лжеминного разрытия. К зеркалу не было ни стежки, ни дорожки. Оставалось только попробовать взять и просто покропить окрестное пространство, да так, чтобы капелька-две принесенной влаги в простой алюминиевой пол-литровой кружке-простушке окатили поверхность зеркала.
После нескольких «брызгов» подобная манипуляция мне удалась, и из зеркала пролился знакомый мне свет. Но на сей раз это не была знакомая мне прежде дорожка, не была она и тропинкой, а напоминала рыбацкую сеть, край которой оказался в моих детских руках.
Я подумал, что изобретательное зеркало Соломона предложило мне новую, доселе неведомую игру, и стал подтягивать упавшую в черную расщелину сеть, пока не почувствовал, что это уже не игра.
Мои детские ладошки напряглись от недетских усилий, и я услышал как на самом донце недавней противобомбовой «щели» начали отлетать медные старинные заклепки, связывавшие воедино плоскость зеркала Соломона с его дубовой основой, источенной полчищами жуков-древоточцев.
На какое-то мгновение я онемел…
Внезапно мне показалось, что из могильной глубины старательно подтягивается по серебру тонких нитей роскошный невиданный зверь с выгнутой серебристой спиной, состоящей из отдельных чешуйчатых блесток, каждую из которых я уже однажды ощупывал у себя дома.
На поверхность разрытого саперами бомбоубежища стремилось выбраться разумное существо! От испуга я ослабил лунную нить, и тут существо тяжко вздохнуло, проседая чешуйчатым зеркалом снова на дно.
Я не знал, что и подумать, но был твердо в тот миг уверен, что это Существо ни за что не причинит ни капли вреда ни мне, ни моему Лунному мальчику, с которым оно, Существо, было связано странными, но крепкими нитями, которые требовали от меня новых дополнительных усилий во спасение их обоих – Лунного мальчика и того древнего Зверя, о котором с должной опаской так часто напоминала мне старенькая и мудрая прабабушка Фира.
Делать было нечего, преодолевая приступы холодного липкого страха, цепляясь мокрыми пальцами за невесомую лунную нить, я постепенно начинал ощущать, что тащу настоящий тяжелый вес – колоссальный, огромный и почему-то для меня значимый. На глазах у настоящего мальчика выступили слезы, но на лице у лунного его двойника, восседавшего на спине новоявленного миру Зверя, отображалась невероятная радость.
Эту радость по-своему разделяли грызуны всех родов от поднебесных до наземных и подземных – все кроты, крысы и летучие мыши стихли в одночасье, превратив изрытый, копошащийся плацдарм в авансцену невероятной мистерии, в центре которой было существо, старательно препятствовавшее мне теперь соединиться с моей лунной проекцией.
Со времени последней нашей с ним встречи оно словно выросло вдвое, прежде согнутое пополам оно так и провело в странной зеркальной инкапсуляции долгие земные тысячелетия, временами откликаясь, то на страстные призывы легендарного царя Соломона, то на мой детский лепет маленького послевоенного шалунишки...
Теперь, когда медные скобы были сорваны с древнего инопородного пленника, он вдруг сам смог превратиться в огромный сценический занавес и даже в экран, на котором стали мелькать кадры прошедших тысячелетий, до которых ни мне, ни моему лунному мальчику, казалось бы, не было дела.
Меня беспокоило только возможное отторжение моей лунной частицы, делиться которой со Зверем я еще не желал...